Солнце, покрытое пылью.

Гул голосов и громкая музыка едва доносятся до моего сознания. Я давненько привыкла к этому шуму – не в первый раз сюда прихожу. Даже не так – я прихожу сюда каждый день после того, как Сириус, видя мою отрешенность и нежелание что-либо делать, подкинул мне поддельный маггловский паспорт. Да, поступок, конечно, совершенно не старшего наставника, но что оставалось делать бедному Бродяге? Когда он забрал меня с вокзала, то сразу отвез на площадь Гриммо. Предложил остаться у него, но я, разумеется, отказалась. Крестный Поттера тогда только кивнул – он знал, что так будет, поэтому мне досталась небольшая квартирка в соседнем доме. Вроде как, контроль старшего, Блэк ведь рядом. Но контролем назвать это было сложно. Бродяга приходил каждый вечер, пытался со мной поговорить, но диалога решительно не выходило. Тогда Сириус пришел однажды с бутылкой огневиски, явно чувствуя свою вину во всем случившемся. Но его вины там не было, только моя. Надо признать опьянела я тогда неплохо. У нас даже выходило поговорить до того момента, как я перестала справляться с построением фраз. Тогда Блэк просто сидел рядом, поглаживая меня по голове под сдавленные всхлипы, переросшие-таки в рыдания. Больше после того вечера я не плакала – просто не могла выдавить из себя ни единой слезинки, хотя Сириус приходил с бутылкой еще не раз. В конце концов, я нашла на своем столе паспорт, с которым могла топиться в своем горе в одиночестве. Я знаю, что, на самом деле, Бродяга всегда где-то рядом, хоть и скрывает это, будучи прекрасно осведомлен о моем сопротивлении любой опеке или защите. Он продолжает приходить ко мне все-таки иногда, но это происходит уже значительно реже. В моей голове никак не может уложиться, о какой опеке или защите может вообще идти речь? От чего они все могут меня защитить? И почему не защитили Мэри? Никто не защитил, даже я. От этой мысли сильнее стискиваю стакан с мутной желтоватой жидкостью на дне. Они даже не дали мне присутствовать на похоронах. Хотя, о чем я? Я ведь тогда провалялась в больнице без сознания. От своей слабости мне становится дурно, обвожу мутным взглядом помещение – дешевый маггловский кабак. Потрепанная мебель, куча близко составленных столиков, барная стойка где-то вдали. Стены грязно-серые и обшарпанные, только ближайшая ко мне – зеркальная, с грязными жирными разводами. Этот факт вызывает во мне смешок. Хозяева заведения пытались улучшить интерьер этого места, но вышло только опошлить его. Хорошо вот что - свет здесь приглушенный, потому и не особо заметен соответствующий бару контингент. Я в него явно не вписываюсь, хотя еще буквально полгодика подобных ночных похождений и превращусь вон в ту девицу за соседним столиком – осунувшуюся, с гигантскими синяками под глазами, пьющую абсолютно все подряд, зато одетую максимально вызывающе и с соответствующим макияжем. Только вот никаким количеством косметики не скрыть, как она, резким движением руки опрокинув рюмку, тонкими бледными пальцами впивается в свою голову, портя прическу. Залпом допив виски, наливаю себе сразу еще. Надо отдать Сириусу должное, он сделал еще кое-что полезное. Бродяга иногда отводил меня на кладбище, где я, упав на колени перед небольшой серой плитой, могла просидеть часами, иногда даже не срываясь на крик. Я бы все отдала, чтобы не видеть, как она умирает. Отказалась бы от всего, лишь бы запомнить Мэри живой. Но, увы, мне суждено каждый раз, вспоминая подругу, смотреть на всплывающий перед глазами мертвенно-бледный образ. Помню, как вцепилась в ее тело, глядя на правильные черты лица, и не могла поверить, что эти зеленые глаза больше никогда не посмотрят на меня с дружеской укоризной, эти красноватые губы больше никогда не скажут, что все будет хорошо, а эта длинная тонкая рука никогда не опустится мне на плечо, ободряя. Я ненавижу всех и каждого за то, что ее у меня отняли, и чувствую такую тоску, словно вместе с Мэри исчезла и часть меня. Но больше всех я ненавижу себя. Ненавижу за то, что не смогла, не успела, не почувствовала, что с ней что-то происходит, ведь она все знала заранее. От этой мысли яростно опускаю стакан на стол, тот отзывается обиженным позвякиванием, но всем вокруг плевать. «Дорогая Стеф, прежде, чем раскрыть тебе все, я хочу сказать, что безумно люблю тебя и безгранично горжусь нашей дружбой и тобой, в частности», - чертова Фелтон, как я должна была пережить эти строки? Как я, по-твоему, должна была читать дальше? Как мне перестать ненавидеть себя после этого? Достаю из сумки толстый потрепанный блокнот. Его дал мне Дамблдор после всего случившегося, сказал, что Мэри попросила передать. Я тогда решительно ничего не понимала. Выходит, директор тоже обо всем знал? Не может быть. Я открываю книжицу и, схватившись руками за голову, в который раз углубляюсь в чтение – мое ежедневное занятие. Главное, что пока еще буквы перед глазами не плывут. «Умоляю тебя, хоть и знаю, что это будет сложно, не вини себя ни в чем. И очень прошу простить меня за то, что не рассказала тебе всего с самого начала. Но я не была такой сильной. Я струсила, потому и не смогла», - перевожу потерянный взгляд на бутылку. Она ошибалась. Или нагло врала. Она была не просто сильной, Мэри была сильнее всех, кого я только знала. «Моя маленькая тайна показалась мне слишком нечестной, что ли. Она казалась мне даже ненастоящей, розыгрышем или чем-то вроде того. Но, когда мои сны постепенно стали сбываться, я поняла, что все это – не шутки. Только вот не смогла найти в себе сил, чтобы поделиться с тобой». Я медленно листаю желтоватые пергаментные страницы. Интересно, что-нибудь бы поменялось, если бы Мэри рассказала мне все с самого начала? Ну что за вопросы? Конечно же, да. «Помнишь свой первый квиддичный матч? Я помню очень хорошо. Так, словно это было вчера. Ты тогда так боялась, ну а я так сильно гордилась тобой. Ты летала потрясающе, будто тебя учили этому с рождения. Помню каждый момент, когда квоффл был у тебя в руках. А как я была счастлива, когда вы победили! Но вот потом… Я не была до конца уверена. Не знала еще, что это действительно произойдет. Потому и смогла только немного ослабить удар Малфоя. И я так испугалась, когда ты начала падать с метлы. Еще и с такой высоты! Ты была такая бледная, что на мгновение мне показалось, что никто не смягчил твое падение. Всего мгновение, ты представляешь, но сколько всего я пережила за какую-то долю секунды, представив, что тебя больше не будет со мной рядом». Я, судорожно поймав ртом воздух, резко утыкаюсь взглядом в грязноватое зеркало. Из серых глаз сочится безутешное горе и боль. Теперь я не рядом с ней. Или она не рядом со мной? Быстро пролистываю исписанные страницы. Многие из них я уже знаю буквально наизусть. Почему она меня покинула? Но вот последняя страница. Она последняя, чтобы меня добить. Чтобы, прочитав ее, я выдохнула и никогда больше не смогла вдохнуть. Вот к чему все это. «Рассказав тебе все это, милая Стеф, я еще и имею наглость просить тебя о чем-то. Во-первых, я прошу тебя не сдаваться. Ты не виновата в том, что случилось. И я знаю, что сейчас тебе плохо. Но, поверь, я не оставила тебя одну. Я точно знаю, что есть люди, которые любят тебя. Те, кто непременно позаботятся о тебе». Допиваю очередной стакан с застывшей ухмылкой на губах. Это ложь. Она оставила меня одну. Одну во всем этом чертовом огромном мире. Хотя нет, даже не одну, половину меня, словно мы были единым целым, и вот, внезапно, часть меня исчезла в один момент. Что касается людей… Эти близкие люди. Я выплевываю ругательство сквозь сжатые зубы. Вспоминаю, как получала все лето письма. Тонны писем. Гарри, Гермиона, Рон, Фред, Джордж, Джинни, миссис Уизли. Ни одно из них я не прочла. Ни одно из них я даже не открыла. Помню, как брала двумя пальцами желтоватый или белоснежный конверт (в зависимости от отправителя), вертела его в руках, смотрела подолгу на имя одного из друзей, а потом кидалась на кухню и, схватив зачем-то лежащую там зажигалку, щелкала ей, поднося пламя к письму. То, как послания друзей горели, иногда даже меня немного успокаивало, огонь казался умиротворяющим. Но вскоре оставался только пепел, который я ссыпала в коробку, лежащую на самом верху кухонного гарнитура. Не знаю, было ли в этих письмах что-то важное, да и не хочу. Мне абсолютно все равно. «Во-вторых, ты обязана знать, что ты просто не имеешь права сдаваться. Да, этот пункт практически повторяет первый, но я бы сказала это тебе еще миллион раз. У тебя есть цель, и ты непременно со всем справишься. Я точно знаю, что скоро все это закончится, боль отступит. Ты будешь счастлива, Стеф. Я клянусь тебе». Потираю глаза, словно из них сейчас хлынут слезы. Что она могла знать? Как могла считать, что эта боль когда-нибудь отступит? Это невозможно. «В-третьих, ты должна быть сильной. Такой же сильной, как и была всегда. Моей сильной Стеф, рядом с которой я чувствовала себя спокойно и защищенно. Четвертая моя просьба особенная. Я очень прошу тебя не закрываться. Не забрасывать себя, не отчаиваться, не теряться в своем горе. Продолжай заниматься тем, что тебе нравится. Теперь тебе придется делать все самой. Никто больше не станет заплетать твои волосы перед матчами или на праздники, никто не поможет тебе принимать правильные решения, но, я знаю, ты со всем справишься сама. Только постарайся ради меня». Я снова перевожу взгляд к зеркалу. Четвертое желание подруги я восприняла самым удобным для себя и детским методом – постаралась сделать вид, что я в порядке. Хотя бы внешне. Я старательно отобрала в своем гардеробе те вещи, которые выбирала мне когда-то подруга, и добавила к ним то, что наверняка понравилось бы ей. Только вот с цветами возникла проблема – они все исчезли, безоговорочно вытесненные черным. Наверное, это все создает впечатление того, что я медленно схожу с ума. Наверное, так оно и есть. Действительно, никто больше не заплетет мне пару косичек перед квиддичем. Ее заботливые пальцы никогда больше не коснутся меня. «Прости меня еще раз. И знай, что я всегда буду тебя любить, Стефани Фелпс. Я очень горжусь нашей дружбой и искренне верю, что смогу гордиться твоими будущими поступками. Твоя Мэри». Пальцы нервно мнут бумагу. Я слишком зациклена на словах, придаю им непозволительно большое значение. Она пишет: «Твоя Мэри», - но это ложь. Она больше не моя. И вернуть хотя бы что-нибудь – невозможно.