one and only

Рука Ханбина зарывается в недавно выкрашенные волосы, ощупывая. Мягкие. Парень трогает их буквально каждые пять минут, испытывая какое-то наслаждение. Губы сами растягиваются в улыбке, а осознание того, что сам Чживон ему их красил, заставляет еле заметный румянец появиться на щеках. Впервые между ними настолько важное и трепетное. Ему до мурашек на теле нравится новый цвет, и не только потому, что «тебе правда идёт», он сам уже давно мечтал закрасить отросшие блондинистые волосы, которые бросались в глаза и привлекали ненужное внимание, но никак не решался. Чёрный цвет подходит ему совершенно точно, Бобби не ошибся. Да и самого чёрный цвет привлекает, завлекает. Он глубоко затягивается и выдыхает дым, который уносится ветром куда-то в даль, после растворяется. Ханбину легко на душе, плохие мысли не лезут в голову, а в маленьком блокноте чёрным по белому написаны строки новой песни, которые читать приятно; внутри розовая лужица растекается, которую после обволакивает едкий серый дым, превращая её в чёрные сгустки. Лидер не даёт себе расслабиться и полностью упасть в разгорающееся пекло чувств, стремящиеся его сжечь до тла; после никто не восстановит. Он не готов сгорать. Биай гуляет по ночному городу, когда на улицах нет никакого скопления людей, а ещё дышится легче, что ли. Парень никогда не любил излишние внимание к своей персоне, потому что взгляды словно осуждающие (или ему так кажется). Переубедить себя, что «нет, они не смотрят на тебя», трудно. На улице не шибко холодно, но пальцам — очень; кожа словно высыхает, становясь шершавой. Он смотрит на свои руки, когда останавливается возле общежития, и, кажется, не может разглядеть; фонари не горят. «Чёрт», — шипит сквозь зубы. — Совсем не ухаживаешь за собой, — слышится где-то над ухом, а фонарик от телефона светит прямо на руку, которая буквально застыла в воздухе. Кожа и правда вся сморщилась, как у старика. Донхёк улыбается, смотря в удивлённое лицо напротив, а Ханбин открывает рот в попытке что-то сказать, но осекается, когда слышит: — Донхёк, я тебя потерял! Бобби подбегает, держа в руках плюшевого мишку красивого белого цвета, на вид очень мягкий, а ещё пушистый; с сердечком в лапках. Ханбин не может рассмотреть эмоции на его лице, когда тот замечает, что рядом с Доном стоит лидер, а вот игрушка очень выделяется. — Прости, я заметил Биая и решил подойти к нему. Спасибо, что подержал, — Донхёк выключает фонарик, пряча телефон в карман, после берёт мишку и прижимает к своей груди. Счастливо так улыбается, словно вся эта плюшевая херня способна разжечь столь нежные чувства; Ханбин не знает, ему никто ничего не дарил. Самый младший уходит, оставляя Бобби нервно кусать губу и заламывать пальцы от волнения. Они стоят в тишине, и никто не спешит нарушать её. Как обычно. Ханбин пытается всё анализировать, вспоминая «мы с ним не больше, чем друзья», а после перед глазами счастливая улыбка и мишка этот плюшевый, который сжимает чёртово красное большое сердце. Сердце Биая не игрушечное, к сожалению, а чувства его не лживые, как вышитая улыбка на морде игрушки. Он задирает голову к небу, видит горящие звёзды. Засовывает руки в карманы ветровки, которая совсем не согревает. — Ханбин, — начинает Бобби, решаясь. — Замолчи. — Ты не так всё понял, — пытается объясниться, но стоящий рядом парень срывается с места и идёт куда-то в непонятном направлении, совсем не разбирая дороги. Чживон идёт следом, пытается соответствовать шагу Ханбина, но тот словно чувствует, что янки не отстанет, ускоряется постоянно. Чживон держится на приличном расстоянии, не упускает чёрную макушку из вида. Ханбин всхлипывает через раз, а ветер прямо в лицо. Морозит его, а слезы только хуже делают. Парень остервенело вытирает их тыльной стороной ладони, размазывая. На улицах всё так же: народа немного, только непонятные и странные личности шатаются, а ещё раненные в самое сердце. Биай обещает себе, что больше никогда не станет верить и внушать себе надежду, которая вовсе неоправданна. Зачем доверять даже тем людям, которые окружают тебя двадцать четыре часа в сутки? Он больше не станет. Правда. Честно-честно. Потому что это больно настолько, что хочется закричать, но привлекать внимание даже немалого количества людей у Ханбина нет никакого желания (как айдолом собирается стать — не знает). Чёртов Чживон со своей чёртовой непонятно откуда взявшейся заботой; к чёрту чувства, которые не приносят с собой ничего, кроме минутного счастья; к чёрту все слова янки, потому что он врёт. Врёт настолько хорошо, что даже не возникает сомнения, что тот так может. Ханбин усмехается в своей привычной манере. «Блять?» Чживон догоняет его в какой-то подворотне, хватая за локоть, потому что понимает, чем дальше они зайдут — тем хуже будет обоим. Район всё-таки неспокойный. Биай яростно выдёргивает свою руку, но всё же останавливается. Ему хочется высказать совершенно всё, чтобы Бобби больше никогда ему ничего не говорил, чтобы никогда в жизни не пытался с ним сблизиться, потому что он лгун. — В Америке все привыкли лгать? И страна вообще замечательная, да? И алкоголиков, и бомжей, и суицидников у вас тоже нет, правда? — язвит Ханбин, не оборачиваясь; кулаки сжимает, — Ты сам прекрасно знаешь, что это всё ложь. Так зачем же все продолжают лгать? — Ты всё не так понял, — вновь повторяется Бобби, заметно напрягаясь. Что сейчас делать — совершенно не знает. Он готов поклясться, что видит иглы. — Я это слышал уже. Что-нибудь новенькое…? — не договаривает, когда чувствует на своей пояснице чужие руки, обхватывающие в крепкие объятия. Чживон прижимается своей тяжело вздымающейся грудью к спине Ханбина, у которого иглы, пронизывающие янки насквозь. Лидер судорожно выдыхает, кладёт свои ладони на руки парня; дрожат. Вся агрессия и непонятно откуда взявшаяся ранее ярость испаряются как дым в воздухе, исчезают. Он гладит дрожащие тёплые руки и понять не может, отчего те дрожат. Чживон утыкается лбом в затылок Ханбина. — Пошли домой и сам всё увидишь, — шепчет, опаляя своим дыханием шею; мурашки бегут. Ханбин шмыгает носом, а слёзы вновь текут по замерзшему лицу, скатываясь по подбородку, а потом по шее куда-то под одежду. С Чживоном тепло, а когда он вот так прижимает к себе, словно Биай самое дорогое и нужное, верить хочется очень сильно. Но он обещал. — Я ничего не хочу видеть, правда. Мне хватило, Чживон-а.

***

Чживон переступает через себя, когда разворачивает Ханбина к себе лицом, сцеловывает слёзы с его лица и улыбается. «Страшно», — думает лидер тогда, а после улыбается сам. Их улыбки согревают друг друга, пробираясь в самую душу, оттапливая лёд. Биай сильно хватается за воротник янки, притягивая к себе. Будто бы просит, чтобы не отстранялся. Чживон переступает через себя, когда буквально тащит парня за собой в сторону общаги, иногда даже подхватывает на руки, чтобы перенести через большие лужи. Ханбин смущённо отводит взгляд, но обхватывает за шею, прижимаясь ближе. Чживон делает всё ради ранимого парня, который никогда этого не покажет, но сам он видел. Видел так много, что хочется навсегда сохранить в памяти и никогда никому не рассказывать. Он запихивает лидера в квартиру, закрывает дверь тихонько, чтобы не услышали. Они разуваются и раздеваются, а после старший хватает за запястье и тянет куда-то. Ханбин не понимает куда и зачем, пока перед его глазами не обнаруживается комната Бобби и Донхёка, в которой слышится чей-то заливистый смех, а ещё разговоры. Ханбин хмурится и вопросительно смотрит на Чживона, который немного наклоняет голову на бок, взглядом указывает открыть. Биай отрицательно вертит головой, отступая на шаг. — Трусишка, — одними губами шепчет, после чего приоткрывает дверь, заглядывая, — О, — громче, чтобы Ханбин слышал и оба парня, сидящие в комнате — тоже, — Донхёк, Юнхён, вы ещё долго тут обжиматься будете? Слышишь, мелкий! — Ханбин закусывает губу, делает шаг вперёд и прикладывает ухо к двери, прислушиваясь, — Убери с моей кровати это пушистое! Йа! Юнхён подарил — ему и относи. — Дай ещё немного потусуемся, ну, хё-ё-ён, — тянет Донхёк, — В комнате Юнхёна Чану спит, — по голосу Ханбин понимает, что тот губы надул. Отказать невозможно, сам бы не отказал, поэтому понимает Чживона, когда тот прикрывает дверь, бросая напоследок «недолго только». Ханбин жуёт свою губу, когда вновь встречается со взглядом Чживона. Он долго не решается, поэтому они стоят на месте, рассматривая друг друга, словно видят впервые. Младший пытается всё снова проанализировать, понять, где же он ошибался насчёт Бобби, но ничего не лезет в голову, поэтому он опускает её, утыкаясь взглядом в пол. Чживон лишь по макушке гладит, отмечая, что, всё-таки, очень классный цвет. Ханбин решается, когда тащит Бобби в свою комнату и запирает изнутри. Он сажает его на смятую постель (не убирается потому что), а парень осматривается, отмечая незнакомые вещи и делая на них акцент. Вон там у лидера горшок с маленьким отростком, который он забывает поливать; вон там — гитара, на которой играть совершенно не умеет; а вон там… На колени падает какой-то весь «пораненный» и исписанный блокнот, поэтому Чживон отвлекается от рассматривания комнаты и переводит свой взор на вещь. — Что это? — Ты можешь, блин, хоть раз что-то сделать молча. Открой и читай, дурень, — Ханбин смущается, оттого и пытается грубить, но выходит, правда, херово. Чживон аккуратно берёт блокнот в руки, открывает на самой последней странице, где чёрным по белому та самая негрустная песня о любви, посвящённая именно ему. В конце которой «я люблю тебя».