Капкан

— Tu es un cochon parfait, mon cher! Je n'ai pas de desir de te voir plus jamais! Je te deteste, fils de pute! /Ты самая настоящая свинья, мой дорогой! Не имею ни малейшего желания когда-либо видеть тебя вновь! Ненавижу тебя, сукин ты сын!/ — женщина в домашней сорочке и с растрепанными волосами носилась по прихожей, сгребая вещи своего никудышного муженька в дряхлый чемодан. Из ее уст лились нескончаемые ругательства, что шло вразрез с ее женственным образом. Но наверняка любой человек, не знающий французского языка, даже не заподозрил бы, какие ужасные непристойности выкрикивала молодая девушка. Ее светло-серые глаза метали молнии, а темные кудрявые волосы буквально электризовались от накопившейся ярости. Правда, оксюморон "прекрасный ужас" сейчас бы был как нельзя кстати. Арсений стоял и наблюдал за всем происходящим со стороны, скучающе окидывая взором свою уже, видимо, бывшую жену. Он понятия не имел, как дошел до этого. Когда его жизнь успела превратиться в тягомотину из однообразных действий, повторяющихся изо дня в день? Когда горячо любимая им Марго успела стать классической женой и перестала волновать сердце и душу? Когда любимое писательство перестало приносить былую радость и сделалось абсолютно нудным и непродуктивным? Когда он успел остыть? Арсению тридцать. Ему бы давно следовало успокоиться и жить размеренной жизнью, строя быт и семью. Но Попову всегда этого было мало. Он нуждался в чем-то еще, а в чем именно — одному Богу известно. Впрочем, его жизнь круто повернулась в тот момент, когда с полки ему в руки упал сборник Готье. Тогда совсем еще юный Попов решил для себя, что обязательно станет поэтом. Родился и прожил большую часть своей жизни он в Санкт-Петербурге. В то время город этот дышал революцией, и потому казался крайне неуютным. На каждом шагу слышались встревоженные перешептывания о близости переворота, и консервативная семья Поповых была невероятно взволнована сложившимися обстоятельствами. Действительно, в России страшно было жить хотя бы потому, что семьи аристократов давно перестали обладать неоспоримым авторитетом, а напротив — стали объектом презрения и насмешек. Выхода из ситуации было два: либо перетерпеть ситуацию и переждать до лучших времен, что было весьма и весьма рискованно; либо отправить сына на службу на дальних рубежах, а самим переехать вслед за ним, ибо там все можно перестроить по-иному. И естественно, подслушав разговор отца и матери, семнадцатилетний Арсений подумал, что его мнение будет важно для родителей и решил вмешаться. Раз уж на то пошло, следует упомянуть, что младший Попов никогда не отличался особенной скромностью и всегда высказывал вслух все, что было у него на уме. За это его считали заносчивым и самовлюбленным, возомнившем о себе нечто невообразимое, юношей. А Попов не торопился развеивать этот миф. Прослышав о помыслах семьи покинуть Петербург, Арсений всерьез начал обдумывать план побега в Париж. Этот город всегда был для него самим воплощением красоты и искусства, он был безумно манящим и зачаровывающим, казался живым и исполненным особым изяществом. Молодой парень грезил о нем денно и нощно, с нетерпением ожидая момента, когда сможет рвануть туда. Пусть столица Франции представляла особый риск для любого беспризорника, решившего попытать удачи, Арсению было плевать. Попов решил для себя две вещи: он никогда не будет служить на государя, и во что бы то ни стало он попадет в Парижскую Арт-Богему. И если с первым пунктом все разрешилось довольно просто (стоило лишь подкупить извозчика, и вот вместо захудалого Оренбурга, ты мчишь через границу навстречу неизведанному), то со вторым Попов не справился до сих пор. Влюбился. Как последний дурак, честное слово. Брюнет сам корил себя за свою опрометчивость, но повернуть время вспять было невозможно. Кто же знал, что симпатичная француженка из сада Тюильри, такая прекрасная и женственная, словно сошедшая с обложки книги французских классиков, окажется самой настоящей стервой в конце? Или же Арсений просто стал жертвой. Да, ему нравилось так думать. Он стал жертвой любви, которая ослепила мужчину и выжала из него все соки. Попов долго добивался внимания красавицы Марго, посвящал ей поэмы и ухаживал самыми изощренными способами. И спустя долгие, мучительные пять месяцев, парижанка удостоила его толикой внимания, а через год и вовсе согласилась выйти за него замуж. И тогда красивая сказка превратилась в сущий ад. Ссоры изо дня в день, вечные претензии и недовольства, постоянная ревность и все остальные проявления пылкого нрава французских дам. И сейчас, стоя на пороге собственной квартиры с чемоданом подмышкой, Арсений откровенно не понимал, когда он упустил что-то важное и где совершил ошибку. Это был не первый раз, когда Марго в порыве ярости выгоняла мужа, но, видимо, станет последним. Арсений устал. Действительно устал от монотонности дней, от постоянного контроля и нервотрепок. Его уже душил подобный образ жизни, а смотря на жену, он не чувствовал ничего, кроме отвращения и презрения. Докатился. — Barre-toi! Et ne reviens pas! Adieu! /Проваливай! И никогда не возвращайся! Прощай!/ — дверь хлопнула перед самым носом мужчины, когда тот еще не успел произнести ни слова. Это конец. Он больше не вернется, ему это осточертело. Плевать, что в руках лишь скудный чемоданчик с парой вещиц, а в кармане лишь сотня франков. Это всяко лучше, чем оставаться рядом с этой низкой женщиной. Арсений еще пару секунд смотрел на дверь, а позже медленно двинулся в сторону выхода из дома, тяжело вздыхая. Все мосты сожжены дотла. В голове мелькали слишком нерадостные мысли, а единственное, чего хотелось — отправиться бродить по пустынным улицам Парижа, заблудиться в его переулках и никогда не выйти из этого извилистого лабиринта кутежа и прелести. Это и собирался сделать Попов именно сейчас, ведь ему так было необходимо забыться, раствориться и отойти от мыслей о своем никчемном существовании. И нас тоже нет. Я и ты — уже не мы. Если уж задуматься, брюнет никогда и не любил-то ее толком. Это скорее было мимолетное увлечение, просто вспышка чувств. Та самая короткая любовь "поэта и доярки". Разве что, поэтом он был никудышным, а доярка происходила из слишком знатного французского рода. Марго привлекала своей эксцентричностью и энергией, особым шармом и неукротимостью духа. И, наверное, если бы их отношения остановились на воспевании женщины и никогда не стали бы настоящими, Арсений чувствовал бы себя лучше. Ему будто сердце вырвали глубоко из груди, поиздевались над ним, разорвав в клочья, и положили обратно, словно ничего и не было. Марго была не то что стервой, она была стервятником. Кровожадным и беспощадным. А Попов купился на ее наигранность и стал одной из многих жертв искусительницы-парижанки. Это недопоэт уходит от жены. Он устал от этого. Ему просто нужно найти для себя нечто новое. Попов медленно двигался вдоль Елисейских полей и думал о том, что это весьма символично. В мифологии эти поля были для поэтов местом священным, здесь они могли найти утерянное вдохновение, понять суть и обрести самих себя. Елисейские поля — рай для поэта, но Попову было тошно среди невысоких деревьев и величественных зданий. Возможно, Арсений уже свихнулся. Но в один миг ему начало казаться, что все взоры прохожих устремлены на него. В одних глазах он видел восторг, в других — ненависть, в третьих — пренебрежение. Этот эмоциональный коктейль переворачивал все его внутренности, и брюнет был уверен, что так продолжаться не может. Надо бежать. Вы знаете, теисты говорят, что каждому человеку от рождения уготовано место в этом мире. Кому-то суждено остаться ярким следом в истории, кто-то обязательно совершит открытие, которое перевернет мир, а кто-то всю жизнь проведет в семейном кругу, скромно работая на какой-либо фабрике. Да, взаправду, ни один человек не желает признавать свою ординарность. Каждый твердо уверен, что именно он был рожден под счастливой звездой. И это летальная ошибка, господа. Арсений понимал это. И сейчас, петляя из переулка в переулок, он осознал одну важную вещь: его судьба вне этого мира. Роскошь и высокие мысли — не его. Попов принадлежал классу отбросов. Тех самых, что стекают со всех уголков мира в пучину гулящего Парижа, сбредаются в кабаре и прожигают свою жизнь за стаканом крепкого напитка. Лишь там Арсений мог попытать удачи, и посему ноги сами понесли его в сторону бульвара Клиши*. Улицы кишели зеваками, они были похожи на муравьев, так же беспорядочно двигающихся в этом статичном мире, делая вещи, которые по сути имели значение лишь для них самих. Арсений ощущал себя жуком в этом муравейнике, он так ненавидел весь этот лживый мир, в котором не было места ничему прекрасному. Везде грязь и скорбь, но тут ему и есть самое место. Он не достоин большего. Смеркалось. На небе сгущались темные тучи, воздух будто бы становился тяжелее, и явственно ощущался приближающийся дождь. Когда разразился первый раскат грома, а вдалеке засверкала молния, Попов все так же бездумно брел вдоль дороги, надеясь найти какой-либо ночлег. Когда первые тяжелые капли опустились на его уставшее лицо, мужчина мечтал о том, чтобы раствориться в этом дожде и исчезнуть навсегда. Но вопреки этому, он поспешил укрыться под ближайшим навесом. Находясь в какой-то прострации, Арсений прижался к стене здания и шумно выдохнул. Он сполз по ней вниз, прикрывая глаза ладонями, и осел на землю. Неожиданно он почувствовал, как к его руке приклеилась бумажка, принесенная ветром. Голубоглазый уже собирался отклеить раздражающую вещицу и отшвырнуть ее в сторону, как вдруг его глаза привлекла незамысловатая картинка, от которой почему-то веяло чем-то изысканным и притягивающим, словно магнит. Это была афиша кабаре. Обычная брошюра, на Клиши их тысячи. Те же девицы в откровенных нарядах, пляшущие канкан. Те же музыканты с инструментами и хмельными улыбками на губах. И точно такой же шрифт, оповещающий, что представление произойдет завтра вечером в одном из самых любимых мест местной элиты, Moulin Rouge. И это все не так интересовало Арсения. Его взгляд был обращен на мутный мужской силуэт на заднем плане брошюры. Судя по телосложению, это был довольно молодой парень ужасно высокого роста с длинными изящными руками и тонкими пальцами. Он стоял в какой-то непринужденной, но тем не менее интригующей позе. Правая рука была поднята наискосок вверх, а левая опущена вдоль тела. Пальцы были сложены в зазывающем жесте, а голова опущена вниз. Арсений сам не понимал, какого черта этот юноша приковывал его взгляд к себе, и Попов не мог ему сопротивляться. — Quelle pluie, alors! /Ну и погодка!/ — пребывая в прострации, Попов не сразу заметил подошедшего к нему мужчину в черном пальто и с черным зонтом. Он выглядел безумно счастливым, даже лютый ливень не способен был стереть улыбку с его лица. Темные глаза ночного гуляки блестели в свете фонарей, а волосы были аккуратно уложены, будто не он только что бежал под ужасным ливнем. — Да уж, — прошептал Попов, поднимаясь с земли, чтобы быть на одном уровне с собеседником. Он даже не сразу осознал, как перешел на другой язык, потеряв ощущение пространства. — О, да вы говорите по-русски, какое счастье! — темноволосый мужчина с нескрываемой радостью протянул руку потерянному Арсению. — Стас. — Арсений, enchanté /приятно познакомиться/. С минуту мужчины стояли в тишине, ибо один из них думал, как начать диалог с первым русскоязычным человеком на его пути после переезда во Францию, а второй просто не хотел говорить ни о чем. — Вы знаете, в такую погоду хочется грустить вместе с природой. Все кажется таким понурым и унылым, будто бы ничего уже не имеет смысла. Тьма, сплошная тьма, — задумчиво заговорил Стас, вглядываясь в стену из воды, — но я вот стараюсь не унывать. Без дождя не будет и радуги, что скажете? — Возможно, — протянул Попов, смотря в ту же точку, что и его собеседник. Ему была ужасно неприятна компания этого человека. От него веяло опасностью, — но ведь после дождя останутся и лужи. Стас достал из кармана две папиросы, протянув одну Попову и взяв вторую себе. Ловко расправившись со спичками, мужчина поджег обе сигары и выпустил из легких первый клуб дыма. — Это как посмотреть. Побочные эффекты счастья в конкретный момент могут быть разнообразными. Но эмоции стоят того, чтобы их испытать. А что может быть ярче радости или же противоположного ей горя? — Стас говорил медленно и неторопливо, будто общался со старым знакомым о его личной жизни. А Арсу все больше хотелось сбежать, но почему-то хотелось узнать, куда дальше зайдет этот разговор. — Любовь? — предположил Попов, разглядывая мужчину. — Я вас умоляю! — усмехнулся кареглазый, взмахнув руками, чуть не задев Арсения подожженной сигарой. — А что же тогда? — Попов презрительно посмотрел на папиросу в своих пальцах и откинул ее в сторону. Он не любил табак, а курить в компании незнакомца для него было вовсе дикостью. Стас лишь брезгливым взглядом окинул тонущий в луже окурок. Кареглазый медленно вдыхал дым, наслаждаясь. Он усмехался, замечая растерянный взгляд Попова, и не торопился с ответом. Однако, все же решил начать. — Оглянитесь вокруг. Вы стоите посреди улицы, кишащей сомнительными заведениями, и держите в руках брошюру одного из них. Ваш взгляд тусклый, а общий вид потерянный и уничтоженный. И я готов на что угодно спорить, что это последствия той самой «любви»! — Стас уже почти смеялся, а Арсу так неловко и мерзко становилось от себя самого, от мира вокруг и от этого противного дождя. — В наших реалиях, мой дорогой друг, похоть ярче всего. И радости, и горя, и зависти, и гнева, и вашей любви! Декаданс царит в каждом закоулке, а вы продолжаете быть слепцом. Страсть и желание — в них ваше спасение. Арсений перевел взгляд на смятую бумажку в своих руках и нахмурил брови. Мужской силуэт манил одним жестом руки, и где-то глубоко Попов понимал, что хочет последовать. Причина была неясна, но разве в этом суть? Впервые за долгое время, его куда-то влекло. Он ведь хотел чего-то нового, так почему бы не подчиниться желанию. Он правда хотел последовать за этим темным силуэтом, пусть даже это обернется для него чем-то ужасным. — Я знал одного парня, — Стас продолжал курить свою папиросу, пренебрежительно смотря на вторую, утопленную в луже, — Стиви, Сэмми, Сава, черт его знает. Однажды он оступился. Попал в плен одной из разбивательниц сердец, запутался в ее сетях. Он плутал в лабиринте собственной одержимости и не заметил, как это чувство поглотило его. Стас тоже перевел взгляд на несчастную бумажку и усмехнулся уголками губ. — Поймите, они крадут ваши деньги. И это нормально, все это для них — лишь бизнес. Главное — не дать им украсть ваше сердце, — оба мужчины вглядывались в рисунок, но по разным причинам. Попов хотел понять, что так влекло его к этому юноше, а Стас пытался понять, на кого именно обратил свое внимание мужчина, и вновь усмехнулся. — Его стоит увидеть однажды и сойти с ума. Услышать его голос и оглохнуть. Вдохнуть его запах и раствориться. Голос разума затихнет, а тело обмякнет. Но разве это не прекрасно? Слова Стаса набатом звучали в голове, пока Арсений вновь уставился вдаль. Да, это прекрасно. И во что бы то ни стало мужчина хотел ощутить это все. Дождь слегка поутих, а собеседник Попова направился куда-то подальше от этого места. Голубоглазый долго вглядывался в его удаляющийся силуэт, не понимая, к чему тот вообще завел этот странный разговор. Будто ощутив на себе испытующий взгляд, Стас затормозил на месте, развернулся на каблуках и довольно тихо, но отчетливо для Арса, произнес: — Только не влюбляйтесь! И ушел. Ушел, оставив растерянного мужчину посреди безлюдной улицы с мелочью в карманах и грузом на душе. Заметив какой-то замызганный отельчик напротив, Арсений медленно зашагал в его сторону, надеясь провести там ночь. Беспокойную ночь. Кинув несколько франков и поднявшись в свою комнату, брюнет с тихим шипением упал на кровать и провалился в сон.