Капкан

Два года спустя В Петербурге ночь. Невероятная, холодная и прекрасная ночь. Ночной зефир нежно обволакивал лицо, и небо было ясным настолько, что можно было разглядеть на нем каждую звезду. От свежего воздуха веяло прохладой, а острый запах прошедшего днем дождя щекотал ноздри. Такие ночи редко бывали в июне, настолько приятные и будто нечто предвещающие, заставляя одновременно наслаждаться происходящим и дрожать от предвкушения. Высокий мужчина в строгом костюме стоял на пороге театра и задумчиво вглядывался в ночное небо, прокручивая в голове воспоминания о своем прошлом. В его мутновато-голубых глазах отражалась луна, создавая призрачный блеск, а темные волосы развевались на ветру. На губах мужчина застыла тревожная улыбка, а его грудь вздымалась из-за глубокого дыхания, пока он старался успокоить свои разбушевавшиеся нервы. — Арс! — раздалось позади мужчины, и он поспешно обернулся, пряча за спиной подрагивающие ладони. Перед ним стоял Сергей — человек, когда-то вытащивший его из ямы нищеты и разочарования в жизни, человек, который устроил его в этот театр, человек, которому он обязан всем, что имел. — Почему ты убежал? Уже вот-вот начало, зрители заждались! Арсений рвано выдохнул, прикрывая на секунду глаза, не в силах сделать ни шагу, чтобы вернуться обратно в здание. Нервозность перед выступлением была для него нова, ибо, играя в труппе, он никогда не смел переживать, ведь другие актеры на сцене всегда могут поддержать и подхватить в случае провала. Сейчас же, когда пришло его время, пробил его час, он волновался, словно мальчишка. — Неужели ты правда тревожишься? — поинтересовался Сергей, удивленно приподнимая бровь. В ответ он получил лишь легкий кивок, после чего положил руку на плечо друга, пытаясь приободрить, и произнес: — Брось ты это. Все пройдёт прекрасно, я уверен. Это твой день, ты так долго готовился и ждал, чтобы сейчас спасовать из-за глупой неуверенности? Прекращай нервничать и иди навстречу мечте, Арсений, вперед же! Попов улыбнулся, понимая, что он однажды приобрел наилучшую поддержку в виде этого низкорослого мужчины восточной внешности, и что бы ни случилось, он бы его не предал. И когда Сергей ободряюще похлопал мужчину по плечу и за локоть потянул вглубь здания, Арсений понял, что, в принципе, бояться нечего. Пришло его время.

***

В огромном зале театра свет был давно погашен, а зрители нетерпеливо вглядывались в темный силуэт на сцене, тихо перешептываясь. Эти аристократы пришли подивиться таланту известного петербургского поэта, о котором уже с год говорили по всему городу и даже за его пределами. В углу зажегся одинокий софит, освещая лицо Арсения, стоящего в самом центре сцены. Его веки легко опустились, а ресницы невольно дрогнули, когда слепящий свет потревожил привыкшие к темноте глаза. Мужчина сделал глубокий вдох, на секунду задерживая дыхание и тут же выдыхая, распахнув сияющие от предвкушения и волнения светло-голубые глаза. Яркий свет не давал возможности разглядеть хоть одно лицо в зале, что немного успокаивало, но дрожь в коленках все еще присутствовала, а вспотевшие ладони изрядно раздражали. Арсений впервые подумал о том, что может не справиться с этим, и уже мечтал поскорее сбежать со сцены, но смотрящий на него из-за кулис Сергей излучал такую уверенность, что она даже слегка могла передаться Попову, стоило только позволить. — Добрый вечер, — проговорил Арсений бархатным голосом, пытаясь не поддаваться дрожи, — мое имя Арсений Попов, но вам, должно быть, это уже известно. Я безумно рад видеть вас здесь. Зал одобрительно захлопал, пытаясь придать уверенности стоящему на сцене поэту. Тот благодарно улыбнулся и достал из-за спины книгу, которую до сей минуты прятал ото всех и вся. — Эта книга, — продолжал Арсений приглушенным голосом, который отражался от стен и мягко внедрялся в уши всем слушателям, — содержит в себе плоды моих бесконечных дум и бессмысленных скитаний по миру. И я счастлив здесь и сегодня поделиться с вами всем тем, что мучило меня столько лет, отдать вам частицу своей души и себя самого. Я рад, что могу наконец раскрыться перед теми людьми, что негласно и неощутимо были рядом со мной на протяжении этого тернистого творческого пути. Спасибо вам всем. Вы для меня — единственное, что имеет смысл. Стоя на этой сцене и ощущая на себе несчетное количество глаз, Попов мог чувствовать себя хорошо. Потому что он был уверен, что не одинок, что его ценят и любят, пусть и не той любовью, о которой он когда-то мечтал. Писательство для него стало отрадой, ведь совет «выложить все на бумаге и выговориться стенам» работал отменно. И лишь в моменты уединения со своим дневником Арсений мог забыть обо всем во внешнем мире. — Сегодня я хотел бы прочесть нечто особенное, — прокашлявшись, произнес Попов, откладывая книгу на рядом стоящий стул и подходя ближе к авансцене. — Это стихотворение было написано в один из самых значимых периодов моей жизни и положило начало этой книге. Прочистив горло и бросив еще один удовлетворённый взгляд на заполненный зал, Арсений начал медленно читать вслух. Его подводил слегка дрожащий голос, выдавая волнение. Потому что слова стихотворения значили слишком много, и Арсений просто не мог читать их спокойно. Раздался громкий театральный шепот:

Бродя нощно по сумрачным дорогам, Забрел я в мерзкий, грязный смрад. И, погружаясь в разума чертоги, Все не могу понять, зачем я начал этот маскарад.

Мерная пауза, словно поэт вновь начал прокручивать в голове события той злосчастной ночи. И помнил он все точно в мельчайших деталях: и свои потрепанные нервы, и ужасный ливень, и ту самую улицу, на которую он попал по чистой случайности, тут же обозвав ее смрадной. Он в точности не мог пересказать то, что почувствовал впервые при взгляде на афишу, но следующие слова, произнесенные когда-то странным и загадочным Стасом, сами просились быть запечатленными на бумаге. Таким же громко-тихим голосом он продолжил:

Тебя мне стоило увидеть и сойти с ума, Услышать голос твой и навсегда оглохнуть. На сцене ты горел, сверкая искрами огня, Но за кулисами искра твоя все время тухла. Ты ослеплял округу взором страстным, Руками тонкими душил меня в ночи. И убедил меня ты в том, что я могу быть счастлив. На деле я тонул и за собой тебя на дно тащил.

Эти строки всегда для него были чем-то сокровенным и сакральным, потому что причина, по которой он отказался от того, что смог приобрести — темная сторона его души, которую раскрывать не хотелось. Но незнакомцы всегда правы, и собственные мучения, выложенные на бумаге и превращенные в искусство упадка, представляли особую ценность. Сделав выразительную паузу, Арсений продолжал чуть приглушённым тоном, будто оправдываясь перед самим Богом или же оправдываясь перед одним-единственным человеком, который его явно не услышал бы:

Не знаю я, что впредь тому виною, Влеченье ли, что ядом проникало в кровь, Или слепое, полное тоскою, То чувство нежное, имя которому «любовь».

Его голос дрогнул на самом последнем слове, и, казалось даже, что на секунду зал опустел, оставив Арсения вновь разбитым и одиноким. Потому что он мог убедить себя в том, что его решение было верным, но он не мог убедить свои сердце и разум отпустить и забыть. А последние строки произведения и вовсе вдребезги разбивали его изнутри, ведь они передавали самое главное. То, что он однажды мечтал донести до своего возлюбленного. Со сбившимся дыханием он произнес:

Одна лишь вещь ясна, великой тайной не покрыта. Моей усладою ты был, твоею — свет софитов.

Попов шепотом проговорил последние строки и на минуту прикрыл глаза, ожидая вердикта огромного зала. Раздались шумные аплодисменты, и Арсений одними лишь губами прошептал «спасибо». Свет стал чуть ярче, и теперь зрителей можно было увидеть с авансцены, даже не напрягая глаз. Поэт с удовольствием окидывал взором восхищенные лица людей. Сергей, стоявший за кулисами удовлетворенно хлопал, наблюдая за минутой славы лучшего друга. И лишь в самом конце выступления Арсений смог заметить на последнем ряду любопытный блеск таких знакомых апатитовых глаз…