Капкан

Рядом со мной ты становишься птичкой в ловушке, Лучше лети на зов в Мулен Руж.

Уже пятую неделю Попов просыпался в теплых объятиях, уже пятую неделю Попов беспечно гулял по дневному Парижу, уже пятую неделю Попов приходил на вечернее шоу в Мулен Руж и уже пятую неделю по ночам выстанывал лишь одно единственное имя. Все происходящее казалось настолько невероятным и выдуманным, будто Арсений очутился в Зазеркалье и, как потерянная Алиса, упивался самым сладостным и терпким из снов. Что нужно поэту для созидания? Чувства, ощущения, эмоции. Творец живет этим. Его работа — преобразование ощущения в восприятие, аллитерация своего видения и преподнесение мысли на блюдечке, украшенном красивейшими из узоров, словесных, эмоциональных. И главное, что необходимо поэту, — муза. Муза — вечный источник энергии, неисчерпаемого вдохновения. И Арсений для себя музу нашел. Антон был поистине волшебным. Эти его апатитовые глаза, принимающие определенный оттенок в зависимости от эмоций, эти его изящные руки, заставляющие тело плавиться при прикосновении, эта его искрящаяся улыбка и нежные губы, которые Арсений имел честь пробовать на вкус. Антон казался выходцем из иного мира, и если уж сравнивать всю жизнь с Зазеркальем, он был похож на Червовую королеву: прекрасен и ярок, но в то же время опасен и хитер. И все происходящее вокруг них так было похоже на захудалый бульварный роман, что хотелось жалобно скулить. Но знаете, что страшно? Любая сказка, даже самая прекрасная, заканчивается. Всегда заканчивается. И конечно же, в реальной жизни люди обойдутся без «долго и счастливо». Потому что на этой бренной земле ничто не вечно. Ни дружба, ни любовь, ни сам человек. А страсть, что вызвала в тебе однажды ураган, потухнет стремительнее, чем затухает спичка после использования. И это, черт возьми, морозит тебя изнутри, заставляя все внутренности застыть. У двух неожиданно обретших друг друга людей уже начинали зарождаться сомнения. Арсений знал: что-то изменилось, но что именно — понять не мог. Его возлюбленный все так же тревожил сердце и душу, трепещущие при одном лишь взоре на прекрасного танцовщика, но вот его глаза… В них будто пожухла трава, потухла искра, погибла яркая птица Феникс, не возрождаясь, оставляя после себя лишь пепел. И у Попова в голове бушевал шквал из различных эмоций, он сам определиться не мог, что чувствовал в данный момент. Но одно понимал явно: что-то было не так. Где-то механизм сломался, а шестеренки заржавели, перестав приводить его в действие. И понять бы, где произошел сбой? Что чинить? Сегодня на улице снова шел дождь. Как тогда, в тот день, когда Попов впервые наткнулся на ту злосчастную афишу с изображением прекрасного танцовщика, что сумел изменить его. Арсений сидел за письменным столом в своем гостиничном номере и пытался писать. Спустя несколько смятых листов и убитых нервных клеток брюнет, ровно как в тот день, вновь захлопнул свой дневник и, спрятав его за пазуху, отворил дверь, сдал ключ и вышел из здания, направляясь в уже привычную для ног сторону, в сторону бульвара Клиши. И это стойкое ощущение дежавю настораживало Арсения все больше с каждым сделанным шагом, заставляя сердце отбивать бешеный ритм. В голове почему-то играла пресловутая «Хабанера» из «Кармен», и мужчина даже подпевал ей вслух, ловя на себе странные взгляды, от которых уже не было неловко. У любви, как у пташки крылья, Ее нельзя никак поймать. Огни Мулен Руж сияли по-особенному ярко, и, казалось бы, это — знак хороший, но по неизвестной причине у Арсения сосало под ложечкой, и было щемящее чувство внутри, что нечто ужасное должно произойти. Тяжелые дождевые капли опускались на его угрюмое лицо и темные волосы, впитывались в кожу вместе с беспокойством и холодом, пока он докуривал последнюю папиросу из портсигара. Сегодня что-то было явно не так, как обычно. Привычно поздоровавшись с билетершей, Арсений прошел за уже свой столик, который каждый вечер был забронирован только для него. И ему уже даже было плевать на все эти слухи, что вокруг него ходили, плевать на все сплетни и перешептывания за его спиной. И дела ему не было до той девушки, что сейчас сидела по правую руку и с надменным выражением лица что-то яро доказывала своему спутнику. Зато вот отчетливая фраза, произнесенная с парижским акцентом, прозвучавшая где-то из-за спины, была им услышана и въелась в подкорку сознания, видимо, до конца его дней: — Я уверен, что знаю, почему заведение теряет свою популярность. Тот танцовщик, изображенный на афише, уже не кажется таким мастером своего дела. Вы знаете, раньше он мог затмить своим танцем всех вокруг него в радиусе километра, сиял ярче света софитов и даже сильнее солнца на небе. Сейчас из него словно всю эту очаровательность выжали, оставив тусклым, серым, посредственным. Потух парень, потух. А скорее даже, потушили. Потушили… Арсений затаил дыхание и мог слышать лишь стук своего сердца и слова, звучавшие в ритм пульсу: «Потух парень, потух». И когда по залу вновь раздалась до боли знакомая музыка канкана, разум не желал проясняться. А ведь этот человек, черт возьми, прав. Арсений долгое время крутил в голове мысль о том, что Антона он тушит. Тушит его искру в глазах, которую в миг приметил при первой же встрече, тушит его страсть к танцу, которой был очарован, и тушит огонь в его сердце, которое ему однажды удалось захватить. Или все же не удалось? Попов в своих чувствах к танцовщику был уверен. Не потому лишь, что его поэтическая натура была склонна к преувеличению, а потому, что правда ощущал в себе нечто совершенно иное, то, чего с ним никогда раньше не случалось. Чувства Антона же оставались для него неразрешимой загадкой. Тем не менее, они никогда не говорили о любви, даже заикаться не смели. У них на такие чувства было негласное табу, и если Антону, казалось, удавалось соблюдать это правило, то Арсений уже явно оплошал. И мужчине тридцати лет уже пора бы понять, что если предупреждали, предупреждению следовать стоит. Если тебе сказали, что влюбляться нельзя, прими это. Пропусти через сердце и мозг и запомни навсегда: нельзя. А на нет и суда нет. Свет снова был приглушен, а канкан сменился на уже любимую мелодию, под которую танцевать может столь чудесно лишь один. Арсений смотрел на Антона, видел эту неподдельную страсть в его глазах, когда они были обращены на изумленный зал, и осознал одну вещь: на него парень так никогда не смотрел. От этого грудную клетку сдавливало болью, а эти отточенные движения танцовщика не казались уже ему такими прекрасными. Это была будто насмешка, брошенная в лицо Арсению. Потому что они для всех зрителей были предназначены, и выделять зрителей Шастун не смел. Не в этом зале, не на этой сцене. И вроде от этого легче должно быть, ведь Арсения парень выделил из массы, увидев в нем нечто большее, чем чужие глаза в столпотворении, что лишь случайно попали в это кабаре, но… Он же любит все это больше: софиты, музыку, деньги, чужие руки, и, конечно же, не отдаст никому ключ к этому своему личному райскому саду. И о любви человеческой тут и речи быть не может, когда всего себя он отдает лишь танцу, и все его слова — телодвижения. Шастун свое искусство обожает так сильно, как в жизни не смог бы полюбить что-то другое. И Арсению Антона любить воспрещено, это изначально идея пропащая, как и попытка французов вернуть монархическую власть. Так же бессмысленно, глупо и самонадеянно. И теперь убит Амур стрелой с перьями, и мужчина видел лишь две возможности выбраться из этой ловушки: тащить возлюбленного за собой на дно, либо отпустить в свободный полет. Потому что Антон рядом с ним, словно птичка в клетке. И выбор, естественно, он оставил не за собой. Шоу закончилось, и Попов медленно, почти что обреченно направился в гримерку танцовщика, ровно так же, как делал всегда. Дверь приоткрылась с легким скрипом, и перед мужчиной предстал Антон во всей своей красе. Его острые лопатки просвечивались через белую ткань рубашки, когда Шастун, стоя спиной, нагибался над туалетным столиком. Юноша зубами стягивал серебряные кольца с пальцев, облизывая каждый поочередно, чтобы создать скольжение. И он, видимо, настолько был увлечён кистями своих рук, что даже не замечал любовника, бесшумно вошедшего сзади. Попов же, пользуясь этим и забывая на секунды о своих душевных терзаниях, порывисто обнял Антона за талию, прижимаясь грудью к его спине. Мужчина зарылся носом в пшеничные волосы на макушке, вдыхая в себя запах дешевого парфюма, и оставил легкий поцелуй на затылке юноши. Почувствовав на себе чужие руки, Антон улыбнулся уголком губ и резко развернулся лицом к мужчине, выдыхая в его губы. — Привет, — прошептал танцовщик, глядя в голубые глаза Арсения, видя в них лишь свое отражение. Он мягко провел ладонью по скуле Попова, чуть склонив голову набок, и тут же прильнул губами к его губам, чувствуя, как любовник заметно размяк при прикосновении. Им не нужно было разговаривать в принципе, и они никогда этого не делали. При встрече, взгляде и касании действительность разбивалась в щепки и сжигалась огнем их страсти, оставляя после себя лишь пепелище. Антон, стараясь не отрываться от поцелуя, прижал мужчину к двери, даже не удосужившись запереть ее на ключ. Он целовал Арсения медлительно, но напористо, проходясь языком по нижней губе, а затем и по верхней. Он зарывался длинными пальцами в темные волосы, чуть оттягивая их на затылке, и Арсений этот жест знал наизусть. Прижатый к двери мужчина приподнял подбородок, приоткрывая рот, позволяя Антону языком пройтись по верхнему небу. Брюнет охотно отзывался на ласки, сплетаясь языками со своим танцовщиком, руками оглаживая его выступающий позвоночник. И когда воздуха в легких становилось ничтожно мало, они отстранялись друг от друга и глубоко дышали прямо в губы, с диким желанием смотря в глаза напротив. И эти мгновения, казалось, стоили того, чтобы забыть о насущном и отдаться в умелые руки человека, который сотворил в твоей жизни целую феерию. И Арсению правда сейчас хотелось не думать о том, что за этим праздником души последует глубокая рана на сердце обоих. — Я… — сбивчиво прошептал поэт, когда его любовник перешел поцелуями на шею, — тебя…— тихий стон, и еще одна яркая отметина осталась на его светлой коже, — очень сильно… — перед глазами взрывались фейерверки, — люблю… — самое тихое слово, после которого горячие губы отстранились, а испуганные зеленые глаза обратились на Арсения. Что-то перемкнуло. Окончательно сломалось внутри обоих, будто разбилась хрустальная туфелька, как последняя связующая их нить. Это запрещено, невозможно, чтобы это происходило на самом деле. Это, черт возьми, неправильно. Потому что эти слова не должны были звучать в стенах этого заведения. Эти слова вообще не должны были звучать. Оттолкнув от себя замешкавшегося танцовщика, Попов выскользнул за дверь и стремглав помчался на выход из кабаре. Девушка на входе крикнула ему что-то на прощание, но мужчина даже не расслышал, ведь в ушах все еще звучала произнесенная им самим фраза. Как же, черт побери, глупо! Сам зарекался не произносить этого, сам обещал предоставить выбор Антону. Небо Парижа было затянуто темными тучами, посылающими на землю крупные капли дождя. В воздухе ощущалась прохлада и сырость, а запах грязи на дорогах смешивался с ароматом табака, фантомом создававший картинки в голове. Арсений брел вдоль до боли знакомой дороги, но не мог вспомнить, когда же он мог оказаться тут раньше. Ливень усиливался и уже стеной заслонял от глаз дома, преуменьшая видимость, поэтому мужчина поспешил укрыться под ближайшим навесом. Он прижался спиной к стене, прикрыв глаза и шумно выдохнув, достал из внутреннего кармана портсигар и закурил папиросу, задумчиво всматриваясь вдаль. — Quelle pluie, alors! /Ну и погодка!/ — откуда-то сбоку прозвучал смутно знакомый голос, и Арсений повернул голову в сторону человека в сером пальто. В улыбчивом незнакомце он узнал Стаса. Того самого, кто предостерегал его от совершенных ошибок. Кареглазый, по всей видимости, тоже узнал своего собеседника. — О, это же Вы! Человек, не умеющий бороться со своими страстями. — Точно подмечено, — усмехнулся Арсений, делая последнюю затяжку и откидывая сигару в сторону. — Вы все же ослушались меня, верно? — кивок. — Что ж, я вовсе не удивлен. Я был готов даже поставить на то, что вы попадетесь в этот капкан, — Стас говорил как-то слишком беспечно, будто всю эту историю проходил уже и не раз. Говорил, словно это действительно было какой-то забавной шуткой. — Почему люди никогда не вслушиваются в мудрые советы? Я же от чистого сердца желаю вам всем помочь! Предупреждай, не предупреждай, вы каждый раз будете наступать на одни и те же грабли, расставленные намеренно под вас. Глупый народ эти люди! — Весьма глупый, — охотно согласился Арсений, все так же не поворачивая головы в сторону собеседника, — но вот только, уж сделав один шаг в направлении ловушки — остановиться не сможешь. А Вы на этот шаг и наставили. И сейчас возмущаетесь людской глупости, будто бы сами не организовали подставы. — Нет, Арсений, дело вовсе не в моей коварности. Я мог лишь подпалить интерес к авантюре, — проговорил Стас с легкой надменностью в голосе, — но изначально разъяснил все нюансы. Тут нет места серьезности и возвышенному. Здесь все — игра. И каждый человек может жульничать, блефовать, подыгрывать и пасовать. Главное, не нарушать основного правила. И Вы, Арсений, знали, как оно звучит. «Только не влюбляйтесь.» Виски Попова пульсировали от давящей боли, и хотелось закричать, завыть и захныкать от того, насколько это все несправедливо. Почему в нашем мире все так сложно устроено? Зачем нужно придумывать эти бессмысленные правила? Почему нельзя жить так, как хочется? — Потому что желания не у всех совпадают, — эхом раздался голос кареглазого мужчины с зонтом. — Но все же, вы решили оставить выбор за ним, — задумчиво прошептал Стас, будто что-то прикидывая в голове, а у Арсения кровь в жилах застыла, потому что «а откуда он узнал?». — Идите домой, мой дорогой поэт. Выложите все на бумаге, выговоритесь стенам, и Вам станет легче. — А как же… — Размышлять, голубчик, Вам остается лишь размышлять. И ждать. Арсений повернул голову на загадочного мужчину, но увидел лишь стену дождя. Стаса словно этим дождем и смыло. Очень странный человек, если это и человек вовсе. Попов потер уставшее лицо ладонями и медленно зашагал в сторону гостиницы, плюя на то, что промокнет.

***

Когда ночь сменяется днем, все будто бы озаряется и начинает играть новыми красками. Мрачные и грязные улицы кажутся чуть ярче и чище, угрюмые и злые прохожие становятся проще и жизнерадостнее, а мысли в голове светлеют и даже улетучиваются, наконец отпуская того, кого томило всю ночь. И в это утро Арсений проснулся более спокойным и уравновешенным, чем был вчера после произошедшего. Потому что сон стер с себя остатки горечи, оставив лишь легкий привкус отчаяния. Боль внутри, конечно же, никуда не делась, но теперь Попов, казалось, знал, как избавиться от нее навсегда. Надо бежать. Уехать из этого прекрасного города, бросить все воспоминания, оставить позади нежелательные чувства и забыть о несбыточных мечтах и желаниях. Вернуться в родной Петербург и обустроиться там, чтобы жить размеренно и спокойно, без душевных волнений и из ниоткуда берущихся людей, которые разрушают твое нутро. Мужчина в гостиничном номере с энтузиазмом складывал свои пожитки в небольшой чемоданчик, как вдруг раздался деликатный стук в дверь. Арсений, сдвинув брови к переносице, помедлил перед тем, как открыть ее. Двери лучше всегда держать закрытыми. Мужчина дернул за ручку, и перед ним предстал Антон собственной персоной. — Я войду? — поинтересовался танцовщик, виновато смотря на только что проснувшегося Попова. «Почему ты не спросил об этом, когда вломился в разум и сердце? Я бы тогда не пустил.» — Проходи, — произнес в ответ Арсений, чуть отодвигаясь в сторону, давая возможность Антону попасть внутрь. Пройдя в комнату, парень расположился на стуле у бюро, а Попов уселся на край кровати напротив. Образовалась давящая тишина, которая была совершенно непривычна для них обоих. В голове ютились тысячи мыслей, и недосказанности застыли у обоих на кончике языка, но тем не менее заговорить первым было сложно. — Антон, я… — Арсений, я… Два имени прозвучали в унисон, и от этого атмосфера стала лишь напряженнее. Потому что интонация была слишком тяжелая, а ведь они привыкли слышать оклики более расслабленными. Антон махнул рукой, давая Арсению возможность высказаться первым. — Я должен уехать, — твердый голос мужчины разрезал воздух так резко, что сидящий на стуле парень буквально вздрогнул всем телом. Это… было неожиданно. — Почему? — задал вопрос танцовщик, пытаясь взглянуть в глаза своему любовнику, что тщательно старался отвести взгляд в сторону. — Я что-то сделал не так? Арсений задумался. Один из них явно сделал что-то не так, но поэт был уверен, что то вовсе не Антон. Юноша делал все, как требовалось, все, как хотелось ему. И что самое главное, он знал, что делал. А Попов позволил себе вольность. Позволил забыться, затеряться, пустить все на самотек. И в итоге разочаровался. — Нет, дело вовсе не в том, что ты сделал, — произнес Попов своим тяжелым голосом, пытаясь сдержать жалобный стон, — а в том, что ты чувствуешь. Зеленоглазый недоуменно приподнял брови, но с места не сдвинулся, продолжая испытующе глядеть на Арсения. Он не мог понять его слов, не мог понять его мыслей и ощущений, потому что сам подобного не испытывал никогда. Потому что для него Арсений — прекрасный зритель, желавший получить чуть больше, чем остальные. Для него Арсений — всего лишь поэт, искавший и нашедший музу, и видеть иного в нем Антон просто не мог. Ведь он затерялся среди своих приукрашенных ценностей в своем искусственном мире и забыл о том, что Арсений — прежде всего человек. Обычный человек, которому свойственно страдать, веселиться, ошибаться и, как ни странно, любить. «Дело в том, что ты чувствуешь.» Антон и чувства — вещи несовместимые. Видимо, в этом и была его основная оплошность. В том, что он — это он, а Попову просто не повезло, что он не умел останавливаться вовремя. — Но… — начал тихо Шастун, когда мужчина наконец обратил на него взор, — можно же найти другой выход? Выход… Оба Попов для себя отыскал уже, но вот только выбор пообещал оставить не за собой. И вот она, возможность предоставить этот выбор единственному человеку в мире, который смог бы расставить все точки над i. Арсений испытующе вглядывался в виноватое лицо такого прекрасного юноши, решаясь наконец произнести свой вопрос вслух. — Можно, — произнес тихо, вторя тону Антона. Следующие слова будут казаться ему ошибкой, но Арсений постарался произнести их отчетливо, глядя в апатитовые глаза напротив, — готов ли ты, бросив все, что имеешь, и позабыв навсегда обо всем, что с тобой было до нашей встречи, покинуть этот город вместе со мной? Готов ли ты отречься от своей сцены, имея перспективу начать все сначала? Комната, в которой происходил сей разговор, казалась ему тюремной камерой, в которой двое заключенных тайно строили козни против всех вокруг. Враждебные люди в этом забитом помещении, проникнутом особым спиритуализмом, чьи мысли обращены лишь на собственное влечение, лишь на себя самих. И никто и никогда не сделал бы здесь выбор в пользу другого. А человек, лишенный всякой эмпатии, и вовсе способен тут затеряться. И Антон, оказалось, был именно таким человеком. Что есть человек в сравнении с Искусством? Антон любил сцену, любил танец и любил самого себя. Так, как никого на свете не смог бы полюбить, ни мужчину, ни женщину. Потому что в Париже, в этом лабиринта страстей, все держится лишь на Времени и противопоставленном ему Искусстве. Времени, проведенном с кем-либо или же в одиночестве. И в этом городе вместе со Временем приходят Страхи, Сомнения, Терзания, Негодования и Спазмы. Этого никто не любит. А что до Искусства… Оно самодостаточно и не нуждается ни в ком и ни в чем. Будучи его жнецом, Антон смог бы быть счастлив? Философия тут проста до невозможности: Искусство — вечно, Время — миг.* И Антон этой философии следовал, и все человеческое было ему чуждо. — Нет, — проговорил он твердо, — я не готов. Арсений даже глазом не моргнул, пытаясь сдержать вмиг подкативший к горлу ком. Больно, до безумия больно, но он же знал, что так и должно было быть. Потому что его услада — прекрасный танцовщик, сошедший с одной из афиш элитного кабаре. Услада же этого танцовщика — его Искусство, его собственная Вечность. И как поэт Попов мог бы его понять. Как человек — нет. Юноша ушел, бесшумно прикрыв за собой дверь, оставляя лишь шлейф из самых ярких в жизни Попова воспоминаний. И он обязательно увезет их с собой в Петербург, сохранив в своем старом потрепанном чемоданчике в виде помятого клочка бумаги. «Я хотел бы жить и умереть в Париже», но увы…