Рассудок

По коже Тины тянется упругий и скользкий латекс, а юбка чертовски тесная и неудобная, и если раньше она ловила кайф от подобных ощущений, то сейчас ей буквально трудно дышать; Тина едва в состоянии дойти до кресла, делая мелкие и аккуратные шаги, словно стараясь сохранить равновесие и не свалиться со шпилек космического размера. На Голосе сегодня съемки нокаутов, но вообще-то нокауты – последнее, о чем думает Тина: ее мысли целиком и полностью обращены в то, как бы поскорее отсюда сбежать, и, на самом деле, Тина бы сейчас гораздо охотнее дала несколько концертов подряд. Больше всего на свете Тине хочется петь, но никак не быть судьей. В последнее время Тина всерьез размышляет о том, чтобы уйти из Голоса, и, вероятно, она так и сделает; с каждой очередной съемкой здесь ей становится хуже и невыносимее, и, даже несмотря на то, что Голос фактически подарил Тине вторую семью, ей почти болезненно необходим отдых, хотя бы маленькая передышка; у Тины кружится голова, но она понятия не имеет, от сдавливающего латекса ли или от ноющего чувства за грудью, что уже пару часов следует за ней по пятам. Тина мотает головой и натягивает на лицо улыбку а-ля «солнышки, вы все такие талантливые», и принимается слушать ребят из команды Леши, подбадривая и хлопая, будто ей есть до них дело. За вечер Тине приходится принимать с десяток важных и порой печальных решений, но она мысленно и искренне благодарит того, кто посадил Лешу рядом с ней, ведь его периодически забавные и заботливые шутки, слова поддержки и ненавязчивый флирт не позволяют Тине окончательно развалиться; Тина ждет не дождется конца этого бесконечного дня, но собирает всю волю в кулак, лишь продолжив мечтать о постели и мягкой подушке. Она не пересекается с Сережей и Джамалой, и хоть от этого может облегченно выдохнуть; Тине физически сложно переносить общение с последней, ее ломает и выворачивает наизнанку, стоит Джамале к ней обратиться. И Тине приходится жмурить глаза и кусать губы, потому что она абсолютно не в силах находить всему этому объяснение, и единственный выход, который упорно видит Тина — продолжить избегать Джамалу так долго, как только возможно. Тина задерживается, а Леша уходит раньше, спешит на вручение Юны восемнадцатого года; честно говоря, Тина плевать хочет на то, что попала в несколько номинаций, но она все равно определенно будет рада, если кто-то из ее друзей возьмет статуэтку; для Тины же время остается здесь, в гримерке, где она избавляется от макияжа и от неожиданно противного латекса, что практически врос в ее тело, и Тина еле-еле выносит последние секунды душного заточения. Ее волосы блеском отражаются в зеркале, но ей сложно перевести на себя взгляд; она чувствует колоссальную усталость и тяжесть, как если бы на ее плечах построили ринг для боев без правил, вытолкнув туда троих слонов и заставив их колотить друг друга; Тина откидывается на спинку стула, снимает надоедливые каблуки и наконец-то полностью меняет парадную одежду на повседневную; она счастлива, что взяла именно эти ботинки и любимую толстовку с логотипом «Mozgi Entertainment». Тина отчаянно пытается окончательно не расслабиться и не заснуть; ее веки слипаются и сопротивляться наваждению становится чрезвычайно сложно, а тепло и приглушенный свет помещения действуют как-то чересчур успокаивающе. Тина помнит, что ей нужно домой, нужно позвонить Паше, нужно убедиться, что Веня в порядке и еще сотня бесполезных нужно-нужно, и у нее просто не хватает мужества выносить каждое из них; Тине необходимо забыть обо всем здесь и сейчас, и, когда она уже вот-вот готова провалиться в сон, словно по закону подлости на столе начинает вибрировать телефон, возвращая ее в действительность.       «Леша»       — Да? — голос Тины осипший и грубый, и она пугается его сама.       — Тинка! Ни за что не угадаешь, зачем я тебе звоню! — Леша явно чем-то восторжен и счастлив, а за его спиной слышатся гул и восклицания.       — Уже заинтригована, — говорит Тина слабо и невнятно, надеясь, что разговор скоро закончится.       — Лобода взяла статуэтку за лучшую певицу! Шучу, конечно. Поздравляю тебя, солнышко ты наше! Эта победа твоя, — Тина чувствует, что он улыбается, и по ее губам тоже невольно пробегает улыбка.       — Спасибо. Я бы правда хотела там выступить сегодня, удачи тебе и ребятам! Тина сбрасывает вызов, тут же обнаружив несколько пропущенных от Паши, но осознает, что еще один подобный звонок ей не вынести; она встает с места и направляется к выходу, решив обязательно набрать ему позже. У Тины руки подрагивают от эмоций, возгорающихся в висках и доходящих до кончиков пальцев; ее переполняют благодарность и удивление, и она по-настоящему рада тому, что Леше снова хоть как-то удалось привести ее в чувство. Тина выходит из гримерки в узкий коридор, в конце которого стоит пара незнакомых ей людей, но она не спешит направляться к ним, а наоборот разворачивается в противоложную сторону и внезапно сталкивается лицом к лицу с Джамалой, также только что покинувшей соседнюю комнату.       — О! Как раз хотела к тебе зайти, — Джамала выглядит слегка смущенной, а Тина в свою очередь на миг теряется и смотрит прямо в темные глаза.       — Привет.       — Можно тебя уже поздравить, да? Заслуженная победа на Юне! — Джамала подается вперед и пытается обнять Тину, но та инстинктивно увиливает и делает шаг в сторону.       — Спасибо, — только и выдавливает Тина.       — Знаешь, я довольна, что проиграла именно тебе, — усмехается Джамала, заправляя прядь волос за ухо. — Из всех номинанток ты, без сомнения, самая достойная. Это не так, — хочется возразить Тине, но она лишь кивает и поджимает губы. Их взгляды пересекаются всего на секунду, но этого вплоне достаточно, чтобы Тину с ног до головы окатила волна дискомфорта и дрожи, пламенем задержавшись на щеках. Тина замечает, что Джамала тоже переоделась, сменив платье на обычный бежевый свитер и кардиган, изящно скрывающий ее фигуру; у Тины внутри что-то ноюще-болезненно сжимается, стоит ей подумать про положение Джамалы, но все-таки ей с усилием приходится взять себя в руки.       — Я думала, вы с Бекиром уже дома, — произносит Тина, не желая продолжать неловкое молчание.       — Ему пришлось уехать утром на несколько дней, так что сегодня я добираюсь одна, — Джамала пожимает плечами. — Не хочешь составить мне компанию? У Тины воздух моментально вышибает из легких, а сердце бьется быстро-быстро, очевидно наровясь выпрыгнуть из груди; какое-то время Тина молчит, перебирает сценарии возможного развития событий и нервно царапает ногтями внутреннюю сторону левой ладони; у Тины нет сомнений, что если бы их отношения не были такими сложными, то она бы сразу сделала то, что необходимо; если бы их теперь связывал не один только Голос, если бы у Тины нашлось больше смелости, если бы...       Если бы не было ребенка.       — Я...прости, я еще не закончила здесь. Мне надо зайти к Кате, и...— Тина запинается, а ее оправдания звучат нелепо и глупо; она разворачивается, чтобы вернуться в гримерку, но чувствует, как Джамала ловит ее за запястье и снова возвращает к себе:       — Эй, Тин, что происходит? Ты моя подруга, и я не понимаю, почему ты стала постоянно избегать меня, — Джамала говорит тихо, но с надрывом, от которого у Тины разряд тока выламывает позвоночник. Тина то отворачивается, уставившись в стену, то переводит взгляд вверх, прикрывая глаза; Джамала все еще сжимает ее руку, а Тина бессильна и не может вырваться; она качает головой, свободной ладонью закрывает лицо и пытается сдержать набежавшие слезы, категорически не желая поддаваться слабости.       — Я не хочу быть твоей подругой, — едва разборчиво шепчет она, но знает, что Джамала услышала, ведь она наконец отпускает руку Тины и осторожно спрашивает:       — А чего ты хочешь?       — Джа, — Тина смотрит на нее, а влажные глаза блестят под светом тусклых ламп. — Не заставляй меня, пожалуйста. То, что происходит со мной, — только мое дело, и это совсем не коридорный разговор. — Тина сглатывает, опуская руку на дверную ручку. — Прости, тебе не стоило это видеть.       — Тин, подожди...       — И, кстати, статуэтка должна быть твоей, — печально улыбнувшись, добавляет Тина и быстро возвращается обратно в гримерку. Коленки Тины объяты предательской дрожью, и она чувствует, что едва владеет собственным весом; она съезжает вниз по двери, подгоняет под себя ноги и, обхватывая их, не может сдержать порыв эмоций и противоречий, нахлынувший так спонтанно, что сковывает ей дыхание; она бесшумно бьет кулаками по полу, искусывает губы и почти что хрипит, проклиная свою никчемную жизнь и женщину, внезапно лишившую Тину рассудка.       Господи, Либерман, если бы всего на год раньше. У Тины всегда были проблемы с ощущением времени вокруг, но сейчас безысходность накрывает ее как одеяло, заставляя путаться и кричать об упущенных годах и возможностях; Тина задыхается и отказывается верить, что подобное происходит с ней снова, делая в разы больнее и неприятнее. Она же, черт побери, написала с сотню и прожила с тысячу песен, окунаясь в каждую историю полностью и без отдачи, перебарывая многолетний опыт и позволяя чувствам открываться лишь на сцене; так почему сейчас, сидя здесь и сгибаясь пополам от истерики, Тина не в состоянии взять над собой контроль?       Всего на год. Видишь, Тина, как много могут изменить какие-то триста шестьдесят пять дней.

—

Вечер уходящего марта какой-то неприветливо холодный и слишком тихий, и Тина глотает таблетки от головной боли одну за другой, хотя они и не особо помогают снять напряжение; для Тины март оказался продуктивным, но очень безразличным месяцем, и Тина бы ни за что не согласилась повторить его еще раз. Съемки основных проектов и тур по стране наконец-то подошли к концу, и теперь Тина в полной мере может вздохнуть с чистой совестью и свободной грудью; только вот отчего-то она все равно изо дня в день загоняет себя в угол, закрывается в комнате и никого никогда не хочет видеть и слышать; большую часть свободного времени Тина посвящает музыке, с гитарой на коленях и с исписанным текстами блокнотом устроившись у приоткрытого окна. У Тины дома царит мрак и холод, такой же как и у нее внутри; только темнота Тины сильнее и глубже, а лед в легких перекрывает доступ к воздуху, и каждую ночь Тина просыпается от удушья и кошмаров, рвет простыни и совсем не может согреться; Тина думает, что постепенно сходит с ума. Волосы Тины растрепаны, а в зубах она зажимает карандаш, быстро перебирая пальцами струны и безрезультатно пытаясь подобрать необходимую мелодию; у Тины в голове без остановки прокручивается тысяча и одна песня, не давая ей сконцентрироваться на какой-то единственной; Тина обреченно вздыхает, обращаясь к неожиданно завибрировавшему телефону.       — Да? — Тина берет трубку, даже не глянув, кто ей звонит.       — Нам надо поговорить, — от знакомого голоса Тина взгдрагивает, а ее сердце начинает биться быстрее.       — Я не могу выбрать нужный аккорд, — жалуется она, ногтями нервно постукивая по задней крышке смартфона.       — Я знаю, что ты три дня не выходила из комнаты и почти ничего не ела, — Джамала резка и холодна, и кожа Тины невольно покрывается мурашками.       — Тебе Паша наябидничал? Он врет. Вчера я ела сельдерей, — Тина говорит легко и без капли всякого раздражения; она мысленно задается вопросом, почему это Паша решил, что Тине нужна именно Джамала, но, кажется, он не ошибся.       — Тина. Я приеду где-то через час, пожалуйста, впусти меня в дом, — просит Джамала, и Тина клянется, что улавливает в ее тоне нотки заботы и волнения, и выдавливает печальную улыбку.       — Я предупрежу, чтобы тебе открыли. И...я буду рада увидеть тебя, — последнюю фразу Тина произносит одними губами, уверенная, что Джамала ее не расслышала. Они с Джамалой не общаются с тех самых нокаутов, и Тина уже даже не ждет прямых эфиров, потому что просто не знает, будет ли способна их пережить; вся ситуация напоминает Тине тошнотворную и противную дешевую драму, на премьеру которой в кино не пришло бы и десятка человек. Тина на миг замирает; наверное, Джамала решила, что Тина настолько жалкая и безобразная, что ей срочно надо помочь «дружеской» симпатией и поддержкой; к горлу Тины подкатывает ком обиды, и она начинает сомневаться в правильности сделанного выбора. За окном шумит дождь, а Тина вспоминает про сына и якорь, которым он для нее стал; Тина скучает, чертовски скучает по Вене, и она отдала бы все на свете, чтобы прямо сейчас оказаться в Англии и обнять своего любимого мальчика; по щеке Тины катится ненавистная соленая жидкость, и Тина презирает собственное бессилие всеми частичками хрупкой души. Ее живот сводит ни то от голода, ни то от ожидания и каких-то совсем смехотворных надежд; Тина неподвижно лежит на кровати и не замечает, как капли дождя тихо напевают ей колыбель; она засыпает, засыпает впервые за долгое время без тревожных снов и с каким-то странным ощущением чего-то особенного. Мягкое прикосновение к лицу не сразу будит ее; Тине требуется чуть больше времени, чем обычно, чтобы открыть глаза и столкнуться с уже привычной темнотой, только вот в этот раз что-то меняется, и атмосфера в комнате почему-то воспринимается совершенно иначе, словно Тине теперь нечего бояться, словно она наконец-то попала в безопасное место. Тепло, — проносится у нее в голове, и Тина понимает, что не слышит дождя и не чувствует сквозняка на коже; она выпрямляется на локтях и мотает головой, пытаясь избавиться от прядей волос, которые настойчиво лезут в рот.       — Привет.       — Я не испугала тебя? Знаешь, мне почти что пришлось спеть арию, чтобы попасть в этот дом, ведь твоя помощница до последнего отказывалась верить, что я это действительно я, — улыбается Джамала, а Тину буквально целиком накрывает смущение. Она сидит на краешке кровати Тины, но достаточно близко, чтобы у Тины перехватило дыхание; Тина не верит, что Джамала все-таки здесь, и у Тины не хватает слов, чтобы описать происходящее и то, что творится у нее внутри.       — Черт! Прости, я забыла предупредить ее, — Тина со стоном откидывается на подушки, но почти сразу же возвращается в исходное положение. — Стой. Что-то изменилось.       — Действительно, — Джамала хмыкает, а Тина смотрит на нее широко распахнутыми глазами.       — Ты...Ох.       — Что, даже не поздравишь? — наигранно-обиженно спрашивает Джамала.       — Господи, иди сюда! — Тина заключает ее в объятия и совсем не спешит отпускать. — Я очень рада за тебя. Правда-правда.       — Теперь мы в какой-то степени равны, — Джамала обнимает Тину в ответ, и для Тины это явно лучшее, что случалось с ней за последние дни. — Я не хотела, чтобы ты узнала об этом из интернета или прессы.       — Но...когда? Ты выглядишь уже окрепшей, — Тина нехотя отстраняется. — После рождения Вени я месяц не могла встать на ноги.       — Наверное, мне повезло, — Джамала пожимает плечами. — Но, Тин, я здесь не поэтому. Внезапно Тина начинает дрожать, а минутная радость исчезает, оставляя лишь жестокое осознание того, что в жизни Джамалы Тина отныне навсегда останется лишней; щеки Тины пылают, а тело пронзает чувство горечи и отчаяния, в очередной раз слезами скапливаясь у глаз.       — Я рада за тебя, — повторяет Тина, совсем не пытаясь скрыть влажные дорожки под веками.       — Тин, что с тобой происходит? — Джамала обеспокоена и будто сомневается в чем-то, а Тина сидит и боится шелохнуться. — Что ты имела в виду тогда, после съемок? И вместо ответа Тина качает головой, подается вперед и лбом опирается на плечо Джамалы, руками цепляется за ее шею и тянется ближе; Джамала касается ее лопаток, спины, проводит пальцами по линии позвоночника, и Тине кажется, что это, блин, должно успокаивать, только вот ей почему-то плакать хочется еще сильнее. Она периодически всхлипывает и рвано дышит Джамале в ключицу, разбивается на осколки и умирает, зная, что никогда не соберется обратно, и что, похоже, она обречена.       Пиздец, Либерман, вот это ты влипла.       — Посмотри на меня, — Джамала отстраняется, а Тина в один миг теряет самое искреннее и абсолютно необходимое; она сглатывает, переводя взгляд на Джамалу. — Ты должна жить и бороться, а не сидеть в комнате трое суток без света и еды, поняла? Это того не стоит. Ты сильная. Мы справимся, я буду рядом, я просто...я не могу уйти, Тина! — ее голос срывается, а новая порция рыданий подкатывает к горлу Тины.       — Я справлюсь. Обещаю, — она врет, и Джамала прекрасно это понимает.       — Твою мать, Кароль! У меня муж и ребенок, почему ты не могла появиться в моей жизни на год, всего на год раньше? — вопрос не требует ответа, а в груди Тину как будто сводит судорогой, ведь, кажется, Джамала испытывает что-то похожее.       — Мне жаль, — глаза Тины полны боли, а по рукам гуляет невыносимая дрожь.       — Мне тоже, — Джамала говорит так, словно извиняется за свою семью, за свой выбор и за то, что просто не может дать Тине шанса.

Но Тина знает, что виновата сама.