Для кого приходит весна

Андрею всю ночь мерещилось пение птиц и чужие шаги, и думалось о том, что гадкая немочка тоже не может спать спокойно, потому что её выворачивает наизнанку, трясёт от смеси из ненависти и страха, пусть она этого и не показывала — умелая актриса, но слишком слабая, жалкая среди всей своей пыльной роскоши. Бросив всякие попытки уснуть, Андрей поднялся на второй этаж, чтобы стащить у Тоши свою же пачку папирос — ни с того ни с сего возникло острое желание потравить себя. Возвращаясь из детской, он заметил, что дверь в комнату немочки была приоткрыта. Правильно, от чего бы эта дверь смогла её уберечь теперь? Дома от прямого попадания бомб складываются так, будто сделаны из игорных карт, и деревянные двери моментально разлетаются в щепки, впиваясь в кожу, и оконные рамы трещат, и в них лопается стекло. В этом и была большая проблема, война доказала: всё, что раньше казалось прочным и монументальным, на самом деле таковым не являлось. Разрушать дома и отнимать жизни намного проще, чем могло бы показаться, и Андрей мог бы с лёгкостью вынести эту злосчастную дверь ногой, и трофейный Люгер был при нём, и в нём даже были патроны, и не было ни одной причины, которая могла бы остановить его. Только бы он хотел чужой смерти больше, чем своей собственной — тогда бы он заработал на пару орденов больше, и был бы званием выше и, опьянённый собственным всесилием, делал бы всё, что захочется жадной душе. Но, бессильный и трезвый, он осторожно спустился по лестнице вниз и вышел на крыльцо, и тут же глубоко затянулся папиросой. На дважды перекопанной земле у черёмухи были отчётливо видны следы сапог. Андрей захотел было стереть их краем подошвы, но в последний момент передумал. Едва ли кто-то посторонний, случайный прохожий, заметил бы в этом что-нибудь неправильное, скрывающее под собой нехороший секрет, но хотелось оставить надежду на это: вдруг кто-нибудь мудрый смог бы подсказать, что делать дальше с этими звенящими, даже из-под земли звенящими для Тоши и Андрея ложками, и немецким схроном в кладовке под лестницей, который звенел уже для троих. Ветер уносил папиросный дым в сторону парка, Андрей пошёл вслед за ним. Занимался рассвет. Днём безлюдные улицы выглядели совсем иначе: они выглядели так, словно из-за поворота должен был вот-вот появиться кто-то живой, и можно было бы услышать его бодрый голос издалека, шорканье ленивых ног. Сейчас Андрею казалось, что он — единственный человек во всём …дорфе, а может быть и на всей земле. По речке, разрезающей парк, вился лёгкий туман, у берега пахло тиной и веяло могильным холодом. Вдалеке начала куковать кукушка, но быстро притихла, Андрей даже не успел задать ей пресловутый вопрос. Ему осталось только закурить вторую папиросу, остановившись напротив того самого моста. На илистом берегу были видны те же отпечатки подошвы. Люгер прожигал бедро насквозь, Андрей выхватил его из кобуры и до судороги сильно зажал в свободной руке. Перед глазами встала невероятно яркая и подробная картина: вот он приставляет пистолет к виску так, что начинает чувствовать боль от прижатого к коже дула, часто дышит и пытается бороться с животным ужасом, а потом этот ужас отступает на мгновение, достаточное для того, чтобы нажать на спусковой крючок. Всё заканчивается в один момент, раз и навсегда: смерть так же бесповоротна, как и жизнь, как и каждый совершённый поступок. И вода продолжает медленно течь, и вдалеке снова поёт кукушка, отсчитываю кому-то, уже не Андрею, года жизни. Но она снова закуковала, и Андрей услышал её сквозь оглушающий стрёкот кузнечиков. Люгер трясся в напряжённой руке, тихо тлевшая папироса больно обожгла пальцы и выпала из них в траву, покрытую росой. Был бы Андрей самую толику глупее, непременно выкинул бы свой пистолет в реку, будь ещё глупее — непременно бы застрелился. Он сам не понял, как вернулся в коттедж и осознал, что находится дома, только когда положил голову на тёмный бархат подушки. Хороший сон не шёл, состояние Андрея было похоже на то, в каком он находится, очнувшись в госпитале после ранения. Гостиная расплывалась в розовом свете восхода, может через пять минут, а может и через пару часов он услышал, как кто-то бежит по гравийной дорожке к дому. Почти тут же раздался громкий и требовательный стук в дверь. Андрей не горел желанием открывать, и когда поднялся с дивана, со второго этажа уже бежал в прихожую взволнованный Тоша, на ходу натягивая шаровары. — Ты чего в такую рань дубасишь? — недовольно спросил он, увидев пулемётчика из другого отделения их взвода, — совсем ошалел? — Да меня ротный послал! — задыхаясь от бега, едва выговорил тот. — Такое дело страшное… Лейтенант наш… он это самое, господи прости… приказали всех командиров отделений собрать… — Да что с ним случилось-то?! — требовательно спросил Андрей, хотя на самом деле вовсе не хотел знать, что произошло с лейтенантом. — Повесился он!.. — пулемётчик снял с головы пилотку. — Наш лейтенант? — переспросил Тоша. — Наш, наш! Бежимте скорее к командирскому дому, там уже всё начальство собралось! По лестнице сбежал сонный и взволнованный Алёша со следами от подушки на лице. — Что-то случилось? — спросил он, настороженно рассматривая раннего гостя. — Наш взводный повесился, — отрывисто ответил ему Андрей, — мне нужно пойти, ты за главного. Рему — ни слова! — А почему Лёша? — крикнул вслед Тоша, но Андрей уже не дал ему ответа. Он увидел, что из соседних домов тоже вышли сержанты, взбудораженные, напуганные. Они, размашисто шагая по мостовой, второпях застёгивали пояса и гимнастёрки, приглаживали на ходу волосы. Андрей чуть замедлил шаг, не желая их догонять, каких-то совсем не знакомых, чужих людей, чьи силуэты доводилось видеть ночами, пространство которых то и дело разрывалось трассерами пуль. Не хотелось догонять этих правильных, совсем молодых сержантов, которых ничто не грызло изнутри, и только ветер подгонял их скорее вперёд, бросая вслед лепестки яблоневого цвета. У подъезда к дому, где расквартировался младший комсостав роты, стояло несколько автомобилей, у крыльца неловко топтался комендантский патруль, потерянно провожающий глазами сержантов. На просторнейшей кухне развернулась вопиющая в своей скромности и простоте сцена самоубийства, уже подредактированная соседями, которые не успели вовремя прийти на помощь товарищу, что лежал сейчас рядом с плитой, накрытый цветастой скатертью. Снятая с крюка люстра лежала на полу, на крюке вместо неё болтался пушистый обрезок прочной верёвки, под ним — опрокинутая табуретка и несколько толстых энциклопедий. Их лейтенант был низеньким. — Нехороший дом. Тут, говорят, фашист всю семью свою отравил, и сам застрелился, прости господи… — тихо прошептал пулемётчик, которого тут же попросили выйти вон, к его собственному счастью, потому что Андрей готов был кинуться на него с кулаками за то, что нарушил зловещую, но очень правильную тишину, стоящую в доме. Ротный сидел в кабинете бывшего хозяина, за его большим дубовым столом, на котором были педантично сложены канцелярские принадлежности и бумаги. У окна напротив стоял замполит и, рукой придерживая тёмную портьеру, с наигранным интересом наблюдал за тем, что происходит на улице. На маленьких кожаных диванах перед столом расположились командиры отделений взвода, которым командовал покойник под скатертью с цветами. Как раз осталось одно свободное место для Андрея, но он, доложив капитану о прибытии, не спешил садиться. — Трагедия! — вздохнув, произнёс замполит, обратившись к сержантам. — Перспективный был лейтенант, да видать духом слабый. Андрей, согласный далеко не со всем сказанным, сухо кивнул в ответ вслед за всеми. — Принять командование должен кто-то из вас, — добавил ротный. — Вы — достойнейшие люди, меня устроит любая кандидатура. Сержанты в растерянности смотрели друг на друга, надеясь, что кто-то проявит инициативу, но никто не спешил брать на себя ответственность за два лишних десятка жизней, особенно зная, что случилось с двумя предшественниками. Все выглядели смертельно уставшими, и этот кабинет был явно последним местом на земле, в котором им хотелось бы находиться. Случись это чуть раньше, чуть по-другому, и от желающих не было бы отбоя: непременно взыграло бы честолюбие, желание подвига, противиться которому не смогло бы даже самое осторожное сердце. У Андрея было нехорошее предчувствие на свой счёт, которое его не обмануло. — Львов, спасай положение, — обратился к нему капитан, — как тогда, в феврале. — Так точно, товарищ капитан! — ответил на автомате Андрей. Он не желал растягивать эту тягостную для всех сцену, поёжившись от воспоминаний — зря, хотя нет, совсем не зря командир напомнил о той боли и том отупляющем холоде. Именно он, а не придуманная ротным отвага, смелость, способность к самопожертвованию заставили Андрея идти в разведку на смену почти уничтоженной разведроте. Так, ему казалось, смерть быстрее его догонит, но и в той погибшей деревне не догнала. — Молодец! — кивнул капитан. — До вечера сообщи, кого назначишь в отделении. Сержанты вздохнули с облегчением, ротный встал из-за стола и предложил всем пачку «Лаки Страйк». Сценическое время Андрея закончилось, он мысленно похвалил себя созвучно капитанским словам: молодец! — и отряхнул невидимый снег с плеч, поёжившись от того страшного холода, которым дохнул на него тот самый, уже мёртвый февраль. Открывая дверь кабинета, он услышал, как в коридоре кто-то тихо переговаривался. — …мало нам было ополченцев, так ещё и… В коридоре стоял старший политсостав во главе с Кожевниковым, который даже сумасшедшим ранним утром не забыл про свой кожаный плащ. Они увидели Андрея, притихли и молча уставились на него. — А, сержант! — после некоторого промедления подозвал его к себе Кожевников. — Что это у вас за взвод такой несчастливый? Довели своего лейтенанта! — Он нас сам чуть не довёл, — не подумав, бросил Андрей. — В смысле? — спросил Кожевников, переглянувшись с замполитами. — Пойдём-ка во двор, покурим в сторонке. Невыносимый спектакль продолжался, Андрей пожалел, что открыл рот. Комиссар тяжёлой рукой похлопал его по плечу и повёл за собой по тёмному коридору дальше, к чёрному входу. Не таким уж и страшным был Кожевников вблизи. Фамильярный и прямолинейный, но точно не злой и не подлый, каким его за глаза представлял Тоша, никогда не любивший политсостав. — Замучил он нас с этой немкой, — мрачно сказал Андрей, снова отказываясь от предложенных сигарет. — С какой ещё немкой, сержант? — Как с какой? С этой, из парка. Говорит… Андрей осёкся и замолчал. Это было сродни падению голыми коленями на согретый солнцем асфальт. Осознание того, что паршивый, о мертвых только правду, паршивый лейтенант был мёртв, приходило очень медленно. Может, он уже поднялся, отбросив дурацкую скатерть, сейчас придёт и скажет какую-нибудь очередную гадость? Андрей даже смог бы ему это простить. — Что говорил? — практически тут же переспросил Кожевников. — Говорил, сознавайтесь давайте уже. Мы ближе всех к парку живём. — А, мародёрка эта! — кивнул комиссар. — Понятно. — Что с ней случилось? Сделав одну затяжку, Кожевников ответил: — Фройляйн поскользнулась и голову о камень расшибла. Дело закрыто, заботы понасущнее есть. — Зачем тогда были эти допросы? Кожевников сощурил глаза и, подумав, спросил: — Ты, сержант, из какого отделения? — Из второго. — А-а-а! Так нечего хлеб у честных немецких граждан воровать! И скажи вашему блаженному заике, ещё раз такое случится — простой беседой не обойдётся. — Так точно, комиссар. — Ну всё, сержант, свободен. Держи ухо востро! Кожевников ещё раз похлопал Андрея по плечу и зашёл назад в дом, оставив его наедине с кусачей фантомной болью в коленях. Если бы взводный не сделал всё сам, Андрей был бы готов задушить его своими собственными руками.

***

Андреа так и уснула на полу, и колющая боль разбудила её ещё до рассвета, когда небо уже подсветилось, но солнца ещё не было видно на горизонте. Ей снилась неприятная сцена из прошлого. Герда всегда производила впечатление человека, который знает наперёд всё, что должно неизбежно случиться, поэтому тогда Андреа в глубине души ни капли не удивилась случившемуся, скорее даже ожидала чего-то подобного. Ведь она сделала маленькую подлость, такую маленькую, что умещалась в ладони — дубликат ключа от мансарды сестры, и непременно должна была понести за это наказание, так уж устроена жизнь. Эта сцена имела место ещё в то время, когда Андреа казалось, что она стала по-настоящему взрослой и всё понимала, а Герда — нет, и потому считала, что у неё было полное право контролировать её жизнь, катящуюся под откос. Или хотя бы полное право знать, что в этой жизни происходит по-настоящему. Андреа, сидя на продавленной кровати сестры, рылась в сумке и искала свои сигареты, но вместо них на пол выпал дурацкий серебристый ключ, Герде хватило одного короткого взгляда, чтобы всё осознать. Она моментально схватила его, вспыхнула как спичка и выдала полный отчаянной злобы монолог, самый длинный из всех, что когда-либо слышала от неё Андреа. А потом Герда сорвалась, заплакала, и, рухнув на колени, выронила несчастный ключ из рук, которые успели впитать в себя кислый запах железа. Оглушённая произошедшим, Андреа, по инерции думала о том, что Герман опять копался в её вещах, это он забрал сигареты, и это конец для всего, что их когда-либо связывало. Он стал окончательно чужим, посторонним полицейским, с которым приходится делить жизнь и растить невыносимых детей. Герда в тот момент наверняка думала о чём-то похожем, она горько плакала на полу, закрыв ладонями лицо, и Андреа медлила спуститься к ней и обнять за плечи, погладить по голове, успокоить ничего не значащими словами, и в конечном итоге момент был утерян — она так и не смогла этого сделать, и, отмахнувшись, подняла ключ с пола и ушла. Он так и остался лежать на дне сумки. Это был последний раз, когда они разговаривали. Ни судьба, ни сон не дали второго шанса, но дали ответ на главный и единственный вопрос прямо сейчас.

***

Андрей намеренно свернул в противоположную от коттеджа сторону, и шёл, не разбирая дороги, чтобы как можно дольше не возвращаться назад. Ему необходимо было остаться наедине с собой, перед тем как вернуться к своим. В нём теплилась наивная надежда на то, что в его отсутствие вдруг все проблемы разрешатся сами собой, и не надо будет никому ничего объяснять, и выбирать, кого сделать командующим отделения, состоящего из полутора человек, и решать, что делать с этой тёмной немкой. Находиться в одном доме с ней было опаснее с каждым днём, и с каждым днём всё страшнее было находиться в …дорфе. Тихое предместье приносило за пазухой один кровавый сюрприз за другим. — Лёва! — окликнул Андрея женский голос, — Лёва! Он остановился только со второго окрика и, повернувшись назад, увидел подходящую к нему Валю. — День добрый! Гуляете? — набросилась она на него. — Почему одни? — Можно и так сказать, — растеряно ответил Андрей, застигнутый врасплох, — просто так получилось. Оглядевшись, он не понял, в какой части города находится, и как он не заметил Валю, шагавшую вместе с другими переводчиками ему навстречу. Они маленькой группкой стояли чуть поодаль, и с неуместными улыбками перешёптывались, напридумав себе всякого. Валя смерила его обжигающе подозрительным взглядом, слишком уж глупый, даже по меркам просто знакомой, получила ответ. — Слышали новости, да? — продолжила она разговор. Андрей не знал, как укрыться от её пытливого внимания, и избегал смотреть Вале в глаза, как человеку, пытавшемуся его обвинить в чем-то постыдном. — Какие именно? — Не слышали? — Валя удивилась. — Сапёры вчера подорвались на фабрике. Говорят, в здание ополченцы бросили гранату, и всё сдетонировало, завод частично обрушился. Вас не позвали на завалы? — Нет. — Значит, пока своими силами справляются. Не зная что сказать ещё, Валя чуть наклонила голову и начала теребить край рубашки. Неловко перебирая в голове фразы, Андрей наконец сказал: — И правда кошмар. — И не говорите, — Валя охотно подхватила разговор. — Хотела сегодня к вам заглянуть, но никак. — Будет ещё время. — Надеюсь. Берегите себя, — Валя отошла назад к своей компании, и уже на расстоянии добавила: — Старцевым и Антону горячий привет! Андрей вспомнил, как они с Тошей в одиночестве стояли у истоптанного берега реки в парке, и на той стороне шелестели ветки кустарников. Его поразила запоздалая догадка. На улицах …дорфа становилось многолюдно, несмотря на вчерашний взрыв. Человеческие фигуры скрывали от Андрея едва заметные приметы правильного пути, и он заплутал. Людской поток, хлынувший неизвестно откуда, преграждал ему дорогу, каждое лицо в этом водовороте было враждебным: советские, немецкие лица — все были одинаково злы и понуры. Андрей пробирался сквозь них, желая ударить каждого, так тяжело и душно было находиться между ними. Наконец толпа выплюнула его в тихий переулок, чтобы он смог перевести дыхание и оглядеться. Какие узкие были у старых немецких домов окна, точно бойницы в неприступных замках. Страшными, чёрными глазницами они взирали на Андрея, и ему уже начало казаться, что вот-вот одно из них разобьёт дуло шмайссера, направленное на него. Отмахиваясь от навязчивых кровожадных картинок, он шагал дальше и вышел к тому самому парку, тихо шелестящему и белому. Так обманчиво и страшно, что Андрей ускорил шаг и избегал смотреть в его сторону. Когда он подходил к коттеджу, Тоша выбежал ему на встречу, как будто уже давно ждал его возвращения. — Ничего не произошло, — твёрдо сказал он, перегородив дорогу, — обычный день, понял? — Рем в гостиной? — понимающе спросил Андрей. — Не, спит ещё. Демьян… Мы ему тоже не смогли… Лёшка отговорил. Ты же знаешь, какой из Дёмы актёр. — Понял, — Андрей кивнул, — немка где? — Да как обычно, наверное. В комнате своей заперлась, сидит, пылью покрывается. — Наверное? Утром к ней братья не заходили? — Да вроде нет… Андрей взбежал по крыльцу, следом за ним скорым шагом зашёл в дом Тоша. Минуя гостиную, в которой Алёша и Демьян читали письма, они поднялись на второй этаж. Дверь в спальню немки была приоткрыта, как и сегодняшним утром. Сама комната была пуста. Смятая, не заправленная постель и горы тряпок, разбросанных по полу, создавали впечатление, будто по спальне ураганом прошёлся вор, ищущий какую-то конкретную драгоценность. Тоша присвистнул и воскликнул: — Вот те-е-е раз! — Сбежала, — сказал Андрей. Он нагнулся и поднял цветастое платье с пола, помнящее запах хозяйки, а потом швырнул его в стену. Как это было глупо, наивно с их стороны, так расслабиться, посчитать, что война действительно заканчивается после подписания ничего не значащих бумажек, которые готовы будут истлеть лет через десять, и, стоит отстрелять в воздух все оставшиеся патроны и бросить вверх каски, как всё будет по-настоящему закончено. Враги перестанут быть врагами, которыми они и стали-то по принуждению своих мёртвых лидеров, и все заживут долго и счастливо в атмосфере всеобщей любви и долгожданного мира. И какие страшные дураки Старцевы, носили ей вино и еду в его походном котелке, а ведь и у них когда-то была решимость выстрелить из окопа в сторону немецких позиций, и целиться в сердце, казалось бы, таким же простым солдатам, которых ждут дома, которые кого-то любят и сами любимы, и руки их не дрожали. Тоша метнулся к детским комнатам, и, также молниеносно вернувшись, отрапортовал: — Оружие всё на месте, если что. — Как ты там говорил, обычный день?.. — усмехнувшись, спросил Андрей. — Ничего не происходит? — Знаешь, как-то уж слишком много ничего не происходит в последнее время. Андрей присел на край большой кровати и вытянул ноги, запоздало подумав о том, что не снял пыльные сапоги. Тоша наклонился плечом на большой платяной шкаф и устало вздохнул. — Домой хочу поскорее, — сказал он, — от всей этой свистопляски подальше. Устал уже, сил никаких нет. — Вернёшься, куда денешься. — А ты? Единожды запретив себе думать о доме и семье, Андрей не мог позволить себе дать слабину, но в памяти всплыли лица родителей и брата, такие пустые и гадкие, слепые ко всему. Они построили себе какой-то отдельный мирочек, в который Андрея ни под каким предлогом не брали, сколько бы он ни стучался, сколько бы ни пытался доказать, что он этого более чем достоин. И ведь он был младшим ребёнком, а младших принято любить, залюбливать до умопомрачения, несмотря ни на что. — А я не хочу. Нет у меня дома, детдомовский я. — Я и забыл, безголовый, — Тоша понуро опустил голову. Этот жест был таким искренним, что Андрею на момент стало совестно за свою маленькую ложь, которой он так старательно придерживался с самого начала войны, чтобы избежать лишних расспросов, но только лишь на момент. — Да и чёрт с этим. Я теперь за лейтенанта. — Поздравил бы я тебя, да знаю ты не рад, — Тоша отреагировал на новость на удивление вяло. — Ну, хуже уже точно не будет. Пойдём вниз. Стоило им зайти в гостиную, как и без того подавленная атмосфера накалилась до едва выносимого предела, до такого, что было не продохнуть. Алёша, читавший вслух письмо, сбивался на каждой строчке, Демьян его почти не слушал, погружённый в свои мысли — пусть ему ничего не сказали, но он всё равно чувствовал этот гнёт, насевший на грудную клетку. Андрей считал, что умолчать об утренней трагедии было нечестно по отношению к нему, а вовсе не милосердно, как в его отсутствие решили Тоша и Алёша. Из большой любви, конечно, можно творить любую жестокость. Все письма были отравлены, они навязчиво напоминали о немыслимом расстоянии между этой гостиной и родными местами, где кто-то пишет и ждёт скорой встречи, и цветёт сладкая красная черёмуха. Андрей видел эту горечь на лицах своих товарищей, и был даже рад, что не испытывает сейчас никакой скребущей тоски. Только остатки смертной обиды ещё не до конца выветрились из его сердца, но с этим он уже научился жить, как с осколком снаряда, засевшим так неудобно, что его невозможно ни вытащить, ни забыть о нём: нет-нет, да и уколет. А Димка наверняка жил себе как ни в чём ни бывало, война совсем не задела его. До Уральских гор, куда эвакуировали их завод, не долетела ни одна пуля, там не разорвалась ни одна бомба. И Андрей мог бы быть там сейчас, праздновать и почти равнодушно читать газеты с радостными вестями издалека, но он был здесь. — Катя сейчас в …бурге, в госпитале, — почти без радости в голосе сказал Алёша, — рукой подать. Среди огромной вереницы лиц и имён Катя чуть было не заблудилась в памяти Андрея, но быстро всплыла, как утопленница, и непонятно, стоило радоваться её волшебному появлению или нет. Андрей едва помнил её черты, стёршиеся за сроком давности, и почти её не знал, как однажды мелькнувшую фотографию в газете. — Живая? — переспросил он, ни в чём уже не уверенный. — Вот везучая девка! — воскликнул Тоша. — Везучий Лёшка, — поправил его Демьян, ероша волосы Алёши, который абсолютно счастливо улыбнулся сам себе. И вот сейчас все наперебой должны были кинуться с предложениями скорее, немедля поехать в …бург навестить её, но все молчали. Алёша перечитывал раз за разом письмо от Кати, светился от счастья, никому не постижимого, и этого молчания не замечал. Радоваться за него было невообразимо легко, но поддаться такой авантюре было слишком рискованно для всех них, и, быть может, для Алёши больше всех. Как показали сапёры, как показал их лейтенант, смерть и после войны отличалась особым садизмом, ещё более изощрённым и неоправданным, появляясь то здесь, то там, но всегда целилась мимо Андрея. — Давайте поедем, — предложил он неожиданно для себя самого, — где наш Мерседес сейчас? — Да ты что… — начал было Тоша, но Андрей тут же его перебил. — Ничто! Надо ехать… санчасть где? Там Мерседес? — В паре кварталов, но… — Тоша, да ты где свой кураж растрясти успел? — Андрей вскочил со своего места, чем больше он говорил, тем сильнее в нём разгорался наигранный задор. — Сказал бы я тебе, да мы в приличном обществе… Сидите тут, схожу я, схожу. Нехотя надевая гимнастёрку, Тоша буровил Андрея непонимающим, недовольным взглядом. Где это было видано, чтобы Лёва был так лёгок на подъём, не шёл, куда звали, а звал сам, чтобы пошли за ним? Только если он что-то задумал. Андрей и сам едва улавливал причину, по которой ему так сильно хотелось сорваться с места, но только потому, что не хотелось объясняться даже перед самим собой. Он беспокойно ходил взад и вперёд по гостиной, бросая нервные взгляды на парадные двери, за которыми скрылся Тоша. Они были застеклены витражами, и за ними угадывался силуэт дома напротив. — А так это… у нас даже гостинцев никаких для Катюши нет, — Демьян, бросив рыться в своём рюкзаке в поисках какой-нибудь заначки, начал оглядываться по сторонам в поисках чего-то, что можно было бы захватить с собой в путь, — все этому германцу отдали, этак знали бы, может и приберегли бы чего… — Да полно тебе, Демьян, так мелочиться! — раздражённо бросил Андрей, после чего до приезда Тоши на первом этаже не раздалось ни единого звука человеческого голоса. Когда наконец силуэты за витражными дверями начали шевелиться, он уже едва находил себе место, будто кто-то настойчиво, требовательно звал его куда-то туда, в сторону Кати. Андрей едва смог открыть переднюю дверцу машины трясущимися от нетерпения руками. — Я поведу, — отрывисто сказал он и едва не нажал на газ раньше, чем в Мерседес сел Лёша. Только когда машина сдвинулась с места, он смог выдохнуть полной грудью. Казалось, секунда промедления — и этот зовущий голос стихнет, оставив его до конца жизни плутать в незнакомых потёмках без единого ответа, но он не утихал. Ещё легче стало, когда наконец …дорф с его узкими, исполированными, душными улицами остался позади, и по обе стороны дороги были лишь поля да деревья. Войны уже почти не было видно, до чего красиво было вокруг! Почти настоящее лето, ещё самую малость траншейное, проволочное, заградительное. Но белые лепестки от вишен и яблонь повсюду, укрывали израненную землю как скатерть свежего покойника. Природа точно готовилась к концу войны, копила силы, зная заранее, сколько будет длиться этот кошмар, чтобы поскорее прикрыть его душистой белизной. Стоило им заехать в лес, как солнце замелькало между деревьями, как вспышки от сотен миномётных установок. Теперь Андрей почти верил, что это не на нём, а на городе висело проклятье, и именно из-за него душа никак не вставала на место, а сейчас — она там, где ей нужно было находиться. Он не слышал разговоров, только размеренный шум мотора машины, и оглядывался по сторонам, пытаясь запечатлеть этот момент в своей памяти как можно чётче. Поэтому он слишком поздно заметил человека, вышедшего на дорогу, и едва среагировал на то, что Тоша, сидевший рядом, попытался резко вывернуть руль в сторону, матерясь. Мерседес свалился в кювет и едва не перевернулся, но был остановлен деревом на обочине. Андрей наблюдал за этим как бы со стороны до момента, пока его не вытряхнуло из машины через переднее стекло. Осколки, блестевшие на солнце, впивались в кожу, резали её как масло. А потом был взрыв, который тоже отразился в каплях стекла, упавших на землю вслед за Андреем, тело которого уже не успевало за происходящим, он лежал, не пытаясь шевелиться, и ждал, когда же его догонит боль. Он услышал автоматные очереди, короткие, добивающие, но они не вызвали в нём ни капли страха. Когда в поле зрения появились армейские сапоги, он попытался приподняться на руках и перевернуться на спину, но не успел.

***

Вместе с выдохом с губ Андреа сорвался лёгкий смешок. Она шла по знакомым улицам, едва узнавая их после своего добровольного заточения, презрительным взглядом скользила по окнам, за которыми сидели ненавистные ей чванливые соседи, улыбалась солдатам, встречавшимся на пути. Они при виде её расступались. Не то чтобы Андреа была сильно хороша сегодня, она по-прежнему не могла вспомнить, когда мыла голову последний раз (как же хорошо, что бог придумал шляпы), но она нашла ответ, а они все — нет. Это и обезоруживало всех вокруг. А ещё улыбка, которую сейчас могли принять только за окончательное сумасшествие. Она шагала вглубь Большого Берлина по разбитым улицам, мимо изувеченных зданий, оставляя следы своих туфель в толстом слое кирпичной пыли и пепла, чем дальше она шла, тем меньше цветущих деревьев встречалось ей на пути. Метро было завалено, трамвайные пути взорваны, и она продолжала идти мимо знакомых и уже незнакомых мест, едва различая дорогу за воспоминаниями, с которыми эти места были связаны. Может быть, Андреа и правда сошла с ума, но она пообещала себе, что вспоминает мгновения довоенной жизни в последний раз. Андреа не взяла с собой никаких вещей, только те, что можно было сдать в ломбард; они без труда уместились в её любимой сумке. Со Старого Фрица на Унтер-ден-Линден начали снимать кирпичный короб, и солнце осветило его треуголку впервые за несколько лет; точно также же солнце светило, когда всё ещё было хорошо. Андреа остановилась, наблюдая за работой пленных, и дождалась, пока Фриц покажет свою голову, устремлённую в будущее. Она смотрела в ту же сторону, что и император, когда её потревожил высокий советский солдат в круглых очках, совершенный еврей по внешнему виду. Он подошёл к ней и на немецком спросил: — Добрый день, фройляйн, вам помочь? Андреа вздрогнула, но увидев его доброжелательное лицо, тут же успокоилась и, поправив шляпу, ответила: — Нет, герр, мне уже помогли. Я бы хотела посмотреть ещё. Она снова обратила взгляд на Старого Фрица, вслед за ней повернулся солдат-еврей. — Тогда отойдите, пожалуйста, а то в вас полетят осколки кирпича, — сказал он, мягко взяв Андреа за локоть и сделав вместе с ней пару шагов назад. Какое-то время они стояли молча, слушая стук отбойных молотков. Именно так всё должно было возвращаться на круги своя, ещё бы открылась кондитерская Лизхен в паре кварталов отсюда, но она была разрушена ещё летом сорок четвёртого. Когда Андреа собралась уходить, солдат окликнул её и спросил: — Фройляйн, вы идёте из …дорфа? — Да, как вы узнали? — Оттуда люди идут, как со свадьбы: все в цветах. Андреа улыбнулась, снимая шляпку и стряхивая с неё лепестки. — Хорошего вам дня, герр! — крикнула она издали. Солдат кивнул ей в ответ, отправляя в дальнейший путь. До пункта назначения было ещё несколько станций метро, но Андреа совсем не чувствовала усталости, шагая всё дальше и дальше, окрылённая, дышащая полной грудью. Стало жарко, и она сняла свой плащ, оставшись в одном лёгком платье. Всё-таки тот дом в …дорфе был проклят, как и сам …дорф, и все его жители. Никогда раньше Андреа не ощущала этого так остро, как сейчас, но Герда была права, что отказалась жить вместе с ними. Впрочем, может быть, это Андреа со своей семьей и создавала эту невыносимую атмосферу, в которой едва можно было дышать. Адрес сестры она помнила наизусть, ходила к ней часто, возможно, чересчур. Слава богу, её дом смог уцелеть, но, конечно, лучше бы всё пошло прахом, лишь бы её Герда захотела бы уцелеть. Андреа поднималась всё выше и выше по лестнице, стук её каблуков раздавался эхом, отскакивая от стен, как будто она была в этом доме совершенно одна. Дойдя до заветной двери, она достала из сумки ключи и вставила их в скважину. С замком пришлось повозиться, его вечно заедало, но через несколько минут Андреа справилась с ним и попала внутрь. Вся мансарда утопала в солнечном свете, пыльная, жаркая комната, в которой давно никто не бывал. Первым делом Андреа открыла окна и ещё раз огляделась: когда сестра погибла, она не нашла в себе сил сдвинуть ни одну вещь здесь. Потому по туалетному столику были разбросаны помады самых разных цветов, на кровати лежало небрежно брошенное фисташковое платье, грязная посуда так и стояла в раковине. Андреа присела рядом с прикроватной тумбочкой и открывала ящики один за другим, пока наконец не нашла Люгер. Герда стащила его у Германа из шкафчика с наградным барахлом ещё до войны, просто чтобы потешить своё самолюбие и разозлить мужа сестры. На рукоятке пистолета были выгравированы какие-то сладкие слова о том, каким доблестным был его обладатель, перечитав их, Андреа усмехнулась и повернулась к окнам, чтобы ещё раз посмотреть на солнце.