Для кого приходит весна

Алёша пытался усадить Рема на диван, тот вырывался из его рук, но с каждой новой попыткой встать запала в движениях становилось всё меньше, и в конечном итоге он остался сидеть. — Рем, тебе что сказали? — спросил Тоша. — Н-н-н-н-н… Рем, сгорбившись, обнимал себя руками и мотал головой. Он начинал тихо захлёбываться слезами. — Ремушка, давай дыши глубоко, — Демьян присел рядом с ним, и заботливо погладил его по дрожащей спине, — всё хорошо. Мы с тобой, мы в Берлине! Никто не стреляет, тишина. — Т-т-т-и… — Рем, повернув голову в сторону Демьяна, попытался повторить, но не смог, — а-а-а-а… — Рем, хочешь водки? — задал другой вопрос Тоша. — Давай глотнём наркомовских, как в старые недобрые… Он сам вчера ставил недопитые бутылки на комод с радиолой, и сейчас без труда нашёл немецкую водку, подаренную командиром — в свете последних событий это было особенно иронично. Не показывая Рему этикетку, он налил в старую походную кружку около пятидесяти граммов, и отдал Демьяну. — Давай, Ремушка, полегчает, попустит… — Демьян начал уговаривать того выпить, поднося кружку ближе. Рем, растирая по лицу едкие слёзы, смотрел на неё враждебно и попытался отодвинуться от Демьяна. — Н-н-н-н… — мотая головой, промычал он. — Да что ты артачишься, ну Рем! — воскликнул Тоша, присаживаясь перед ним на корточки. — Давай, ну давай… Тоша забрал назад кружку с водкой и сам поднёс её ко рту Рема. Тот весь сжался от громкого голоса и подчинился — сделал маленький глоток, тут же закашлявшись. Сильно запахло алкоголем. — Молодец, молодец… давай ещё. Ещё глоточек. Рем, уже почти послушно, сделал ещё один глоток, водка потекла по его подбородку. Через какое-то время он начал дышать ровнее, но говорить всё равно не мог. Алёша протянул ему чистый носовой платок из своих запасов, но он так и остался в руке Рема нетронутым. — Вот же паразиты, как затюкали, — вполголоса сказал Демьян. Андрей зашёл в гостиную тогда, когда Рем уже был полностью спокоен и продолжал потихоньку хлебать водку, которой Тоша тыкал ему в лицо. Демьян крепко держал его за руку, тихо повторяя: — Всё хорошо, Ремушка, всё хорошо… Эта сцена была ему достаточно хорошо знакома: он знал, что в конечном итоге всё снова придёт в равновесие, нужно было только переждать этот очередной приступ, как пережидают обстрел или грозу. Каждый, кто хоть раз оказывался в госпитале, если и возвращался назад, то практически другим человеком. Когда из госпиталя вернулся Рем, казалось, что его тщательно разобрали по винтику, а собрали назад как попало, наспех, лишь бы было похоже. Неизвестно, кто страдал от этого больше — он сам или окружающие, но каждый раз смотря на него, Андрей вспоминал совершенно другого человека. Тот рифмовал бессмыслицу на ходу и пересказывал по памяти рассказы неизвестных писателей, заставляя безнадёжные и страшные ночи проходить быстрее. Когда заканчивалась даже пшенка в брикетах, оставалось звёздное небо и голос Рема, который отбивал всякое желание застрелиться или завыть на луну так громко, что услышали бы и по ту сторону фронта. Перемена в нём произошла не по щелчку, но после госпиталя стала заметна даже тем, кто видел Рема лишь издали, однажды, едва помнил по чертам лица. Каждому требовалось неимоверное усилие для того, чтобы вести себя с Ремом так, будто всё осталось по-прежнему. Безнадёжные и страшные ночи тянулись годами. Андрею недоставало старого Рема, новому он пытался напомнить, кем тот был месяц, два, три назад — и всё безуспешно. А потом он сдался, махнул рукой, не увидев ни одной, даже маленькой подвижки. Это даже нельзя было назвать предательством, потому что некого было предавать. С Ремом остались только Старцевы, которые как детдомовские нянечки, следили за тем, чтобы ему было сыто и тепло, но не читали на ночь сказок. Но ему и этого было более чем достаточно — глаза больше не обращались к звёздам, в голове не всплывали выдуманные сюжеты, и только язык спотыкался об бесконечную череду букв. Скорее всего, сейчас и в Андрее его отделение видело кого-то другого. Он был сам по себе, а они все где-то там, вместе, переживали очередную грозу. Чтобы добиться старого единства, не хватит страха смерти и жужжащих под ухом пуль. Это умирать одному было страшно, а жить Андрей только так и умел — и пусть лучше ни у кого не возникнет желания спросить адрес для писем, когда придёт пора расставаться. Убедившись, что всё в порядке, Андрей вышел на крыльцо и присел на ступеньки, подставляя лицо солнцу. Возвращаться чаёвничать с немочкой решительно не хотелось, равно как и подходить ближе к Рему. Он так бы и остался сидеть там, на ничейной, нейтральной полосе, если бы не тягучий звук взрыва, который заставил его броситься на лужайку и закрыть голову руками.

***

Сапёр ошибается дважды: первый раз — выбрав профессию сапёра, второй раз — подорвавшись. Это любила повторять Герда, когда Андреа изредка открывала глаза на происходящее и начинала задавать вопросы. Это выражение якобы означало, что сапёр знает на что идёт; по крайней мере, Герда понимала это так. Текстильную фабрику, конечно, заминировали, и то, что русские предпримут попытку её разминировать, было лишь вопросом времени. Когда Андреа услышала взрыв, моментально сопоставила в голове все детали и поняла это. Русские сапёры точно подорвались там, совершив вторую и последнюю ошибку в своей жизни, к которой, как считала Герда, они должны были быть готовы. Эхо от взрыва затухало медленно, как волна, которая облизнула берег и уходила назад в море. На траве перед крыльцом распластался солдат, напуганный звуком. Андреа рассматривала его нелепую, но очень правильную в такой ситуации позу. На вечерних курсах гражданской обороны рассказывали о том, что нужно делать при обстреле или бомбёжке, но все написанные кровью правила в учебном кабинете казались нагромождением глупостей. Герда считала так же. Они обе никогда не отличались хорошей реакцией и считали, что никакие инструкции не смогли бы их спасти. По этой причине они придумали для себя единственное правило для всех безвыходных ситуаций военного времени: закрыть глаза и позволить себе умереть (кто же знал, что для Герды это не было простой мрачной шуткой). На вопросы детей о том, что будет, когда в дом попадёт бомба, Андреа так и отвечала, не отводя глаз от старого журнала: мы закроем глаза и умрем. Свекровь, услышав это, не стала дожидаться конца и, схватив детей, по одному в обе руки, уехала прусские земли к своей дальней родне. Якобы там было безопасно; с тех пор старуха не написала ни слова — потому ли, что всё было хорошо? Наверняка именно поэтому. В любом случае, хорошо, что их здесь не было, а то Герман отравил бы их всех, или застрелил — это в последние дни войны вошло в моду, так поступил как минимум один его друг. Он жил по соседству и Андреа видела, как из его дома выносили тела в тот момент, когда её крепость вывесила светло голубые простыни в окна. Семейные ценности её кругом общения рьяно ставились во главу угла, но они слишком быстро стали дешёвкой, хвастовством, и продолжали ими быть: у меня самые лучшие дети, голубоглазые, смышлёные, жена настоящая валькирия, и я их всех убил, не моргнув глазом — такой я преданный отечеству и сильный духом. Разрушение фабрики тоже было своего рода хвастовством: якобы нам не жалко ради идеи уничтожить завод, одним немцам дающий работу, другим — продукт труда. Пусть нам же будет хуже, но …дорф останется немецким, даже если в нём не останется ни одного немца. Солдат не спешил вставать с земли, будто знал — за одним взрывом последует следующий. А может его этот звук тоже утянул в пучину неприятных воспоминаний. Андреа, выждав, когда утихнет новое эхо, осторожно подошла к нему, но он никак не отреагировал на шорох шагов. Она тихо произнесла: — Все хорошо, — и увидев, что солдат поднял к ней голову, повторила: — всё хорошо. Он расцепил руки на затылке и поднялся с травы, отряхиваясь. Андреа не подала ему руки, потому что понимала, что не сможет помочь ему встать, а ничего не значащая вежливость будет лишней. Она просто скрестила руки на груди, не зная, куда их деть, и отошла в сторону. Солдат смотрел на неё с неприязнью, которую, как ей казалось, она нисколько не заслужила. — Не хорошо, — отрывисто отчеканил он. Из глубины дома послышался протяжный вой. Он испугал Андреа намного больше, чем взрывы.

***

От травы было сыро и зелено в прикрытых глазах; даже когда Андрей забежал в тёмную гостиную, не снимая сапог, и увидел текущую по Алёшиному лицу кровь, она быстро ушла на второй план, уступив калейдоскопу зелени в солнечном свете и запаху земли. Рем отчаянно выл, пытаясь забраться под журнальный столик, который был слишком низким для того, чтобы спрятаться под ним. Столик опрокинулся вместе со стопками журналов и салфетками. Одновременно с Тошей Андрей потянул Рема за руки, пытаясь поднять с пола, но при этом он сам продолжал лежать где-то во дворе, парализованный страхом, как дурак, как животное, не знающее ничего кроме инстинктов. Бедные сапёры. Бедный Алёша, закрывающий окровавленное лицо ладонью. Когда же всё-таки кончится война? Рем с криками пытался вырваться из хватки, но Андрей был сильнее и обездвижил его, заломив руки за спину — приём, отработанный на брате, никогда не давал проиграть в очередной драке. Рем, почувствовав боль, резко замолчал. Он перестал сопротивляться, слушая знакомую мантру, доносящуюся со всех сторон: — Всё хорошо, всё хорошо, всё хорошо… Андрей, выждав несколько минут, строго спросил у Рема: — Будешь себя хорошо вести? — А-а-а-а… Андрей в ответ на это ослабил хватку и усадил Рема на диван, не отпуская его предплечья, готовый в любой момент отреагировать на новую вспышку истерики. — Лёшка, ты как? — переведя дух, спросил Тоша. — А это что, сапёры подорвались? — вместо ответа произнёс Алёша, вытирая носовым платком кровь. — Как пить дать, — кивнул Андрей. — Рема взрыв очень уж напугал, он начал брыкаться… ну и вот Лёшке прилетело случайно, — сказал Демьян, заливая немецкой водкой полотенце, которое достал из рюкзака, — иди-ка сюда, золотко моё, будем тебя лечить. Пока Алёша стоически терпел дезинфекцию разбитой губы, Рем начал тихо плакать. Андрей — дурак, животное — позволил ему уткнуться себе в плечо, не успев отойти, отвернуться от этого ничем не прикрытого, красного человеческого нутра, почти как у искромсанных тел, над которыми по поздней осени несколько первых минут вился пар. По-настоящему Рем смог успокоиться только вечером. Выплакав всего себя, он тихо сидел в кресле и смотрел в одну точку, отвечал на все вопросы кивком головы, но вечером протянул Алёше его скрипку и осипшим голосом попросил что-нибудь сыграть. Пока Алёша наигрывал на скрипке что-то незамысловатое, Рем вздыхал и оглядывался по сторонам, как бы заново знакомясь с окружением. К вечеру восстановили электричество, нужда в свечах и керосинках пропала, всё вокруг действительно выглядело по-новому. Света было слишком много, так много не бывало даже у Андрея дома. Ослепительно красиво, даже торжественно выглядела гостиная, со всем этим нагромождением красивых ваз, шкатулок и других безделушек, которые искрились, отражали жёлтый свет ламп. Никто не говорил ни слова. Хотелось бы Андрею жить вот так, мягко и светло? Когда-то хотелось, теперь — нет. Когда-то он с упорством брал дополнительные смены на заводе, думая, что добьётся чего-то, тоже купит красивую вазу и шкаф, куда будет складывать красивую посуду. Теперь он даже не знал, что стало с его квартирой — пустой, холодной, несмотря на июнь. Поселили ли туда кого-то другого, разрушили ли дом бомбардировкой? Андрею было без разницы, он до сих пор не мог примириться с тем, что рано или поздно возвращаться придётся. Пусть не в ту же квартиру, не в тот же город, но туда, где всё совсем иначе. Он отгонял от себя эту мысль, как назойливую муху, но она возвращалась, сделав небольшой круг в голове. Чем темнее была даль за окном, тем чаще он смотрел на рюкзак, задвинутый в угол. Серебро в нём будто бы звенело, светилось изнутри. Руки чесались поскорее от него избавиться, пока никто ничего не услышал. Тоша и Андрей спокойно ждали, когда все разойдутся по комнатам. — Полчаса ждём и пойдём уже давай, — сказал Андрей, нарушая тишину. — Угу, — Тоша зевнул, — спать хочется — умираю. Они прислушивались к движению наверху: пол скрипел под ногами товарищей, готовившихся ко сну. Как крепко они будут спать сегодня? Беззвёздная ночь стояла над …дорфом, такая тёмная, каких не бывает и в сказках. Свет из окон первого этажа кривыми четырёхугольниками лежал на холодной траве. Андрей не рискнул брать с собой фонарик, он с Тошей осторожно пробирался к черёмухе с рюкзаком и пехотной лопаткой наперевес. — Ты копаешь? — спросил Андрей. — Ага. Андрей сбросил с плеч рюкзак, отозвавшийся звоном, и отошёл в сторону, чтобы не загораживать свет из окна. Земля, затоптанная сапогами, была совершенно сухая и легко поддавалась лопате — она тоже звенела, пока с глухим стуком не ударилась о что-то. — Твою мать! — Тоша завалился назад от испуга и спешно отполз от неглубокой ямы. Андрей почувствовал слабость в коленях, его будто ударила молния, в который раз за этот день — он уже сбился со счёта. Неужели бомба, но какой в этом бы был смысл, какова вероятность, что она бы сработала на такой глубине? — Нет, — сказал себе под нос Андрей, осторожно подходя ближе к черёмухе. Он нагнулся за пехотной лопаткой, которую выронил из рук Тоша, и расчистил находку от остатков земли. Это была большая лаковая шкатулка. Открыв её, Андрей увидел подтверждение тому, о чем догадывался и ранее. Опомнившийся Тоша заглянул ему через плечо и воскликнул: — Да она же… она же фашистка! Отъявленная! И муж её этот… урод! Стало понятно, почему этот дом казался таким безликим, не жилым: в нём не было ни одной фотографии хозяев, потому что все они были закопаны во дворе, как самые очевидные доказательства самого страшного преступления — размеренной жизни, равнодушно взирающей на войну. — Уж лучше бы там была закопана мина, — поморщившись, Андрей бросил фотографии на землю. Под шкатулкой лежал суконный мешок с одеждой, там же было несколько повязок на рукав со свастикой. Это было ожидаемо, но всё равно разочаровывало, потому что под этим ожиданием теплилась непонятная надежда на то, что в городах по ту сторону фронта живут точно такие же люди, которые хотят мира и против всего, что намеревается его разрушить. Конечно, люди везде одинаковые, и желают одного и того же, но никак не мира, а места потеплее и посытнее — вопрос лишь в том, чьи стремления в конечном итоге будут оправданы. — Вот и что делать теперь? — рассеяно спросил Тоша, отряхиваясь. — Что что! Давай рюкзак сюда. Андрей перевернул рюкзак вверх дном, из него посыпалось серебро. Его засыпали сухой землёй, землю снова затоптали сапогами. Шкатулку вместе с мешком затолкали в чулан под лестницей: маленький клочок земли не смог бы выдержать столько тайн разом, как не смог бы и человек.

***

Андреа, наблюдая за тем, как горничная закапывала остатки семьи в саду, равнодушно курила сигарету. Осознание собственного положения приходило к ней медленно, но эта сцена окончательно сбила её с ног. Докурив, она обессилено легла на кровать и больше не поднималась. Плохой муж лучше отсутствия мужа — так любила приговаривать мать, стоило только заикнуться о проблемах в семье, но она не понимала всей сути. Герман был хорошим, сначала просто так и для всех, а потом — хорошим только в каком-то своём роде, хорошим не для Андреа. Чем ближе была война, тем выше становились его запросы: Герману нужна была идеальная жена, которой можно было козырнуть перед сослуживцами и начальством, скромная и тихая, с достоинством мечущаяся между вершинами известного треугольника из кухни, церкви и детей. Андреа никогда не была такой, и не такой Герман её полюбил. В старые добрые времена они были совсем другими, весёлыми и свободными, дружными. Когда-то он не смотрел с грозным укором на то, как она курит или пьёт вермут; когда-то они всё это делали вместе, танцуя под любимую песню, вдруг заигравшую на радио специально для них двоих. И хотя между ними давно разверзлась пропасть, прощаясь с Германом Андреа плакала как никогда в своей жизни, потому что, в отличие от него, не забыла, как всё начиналось, и, как ей казалось, ни капли с тех времён не изменилась. Теперь она наблюдала за тем, как солдаты подбирались к её тайнику, и словно застыла на железнодорожных путях, ослепнув от сигнальных огней паровоза. Каждый взмах маленькой лопатки отзывался новым ударом страха. Наверное, как-то так себя чувствовал тот друг Германа, перед тем как убить свою семью и застрелиться самому. Окончательное поражение, такое оно на вкус: немного миндальное и пороховое. Герман хранил в ящике своего стола цианид, а Герда в прикроватной тумбочке — старенький люгер. Такая страшная дикость, но теперь Андреа понимала, что это могло бы стать её спасением сейчас, когда отступать от надвигающихся обстоятельств было совершенно некуда, только за грань жизни. Она медленно опустилась на колени. Её била крупная дрожь. Ни один секрет нельзя хранить вечно — предупреждала она Герду, но сама забыла об этом задуматься. Нужно было как-то доползти до двери и закрыть её на защёлку, но Андреа не могла сдвинуться с места. Глубоко и часто дыша, она пыталась сфокусироваться на одной точке, но голову кружило. И почему на её дом не упала ни одна бомба? Это было бы весьма кстати. Растирая слёзы по щекам, Андреа легла на холодный пол. В перекрытиях между этажами гуляли призраки и злорадно шептались.