Таксидермист

      Открыть дверь.       Шаг, два, три.       Закрыть дверь.       Вдохнуть.       Открыть глаза.       Выдохнуть.       Она остановилась. Три шага отделяли ее от двери, пугающе закрытой. Выдох казался слишком громким. В комнате стояла липкая, тягучая тишина. Вдруг он проснется?       В том, что он действительно спит, она не была уверена. От него можно было ожидать чего угодно.       Он лежал на спине, свободно и сонно раскинув руки. Дышал мерно, редко, глубоко. Пальцы правой руки, освещенные лампой, изредка дрожали. У него всегда дрожали только два пальца правой руки. Она много наблюдала за ним, она знала, что даже сейчас он может притворяться.       Шаг, два, три.       Не упасть.       Не дышать.       Взять пистолет.       Не выронить пистолет.       Тяжелый, холодный, почти незнакомый. Она держала пистолет неправильно — он всегда держал иначе. Одной рукой, правой. Уверенно, расслабленно. Словно пистолет был продолжением его руки.       Она же отчаянно сжимала пистолет, дрожащими пальцами обеих рук касаясь спускового крючка. Снять с предохранителя — секунда. Выстрелить — секунда. Итого две.       Он проснется от звука предохранителя. Две секунды — это непозволительно много. Он успеет помешать.       Он проснется, если сейчас спит. Если не спит — она не успеет даже снять с предохранителя. Она не успеет даже попытаться.       Но вот ее палец у крючка, а он лежит, и правая его рука слегка подрагивает.       Она вздохнула еще раз. Почему-то хотелось выстрелить ему в правую руку. Она отвлекала, заставляла вспоминать, заставляла жалеть.       Пальцы этой его проклятой руки дрожали в двух случаях — когда он спал и когда угрожал ей. Они дрожали ночью, в заснеженном далеком лесу, когда он снова требовал от нее невозможного. Когда снова обещал убить. Когда ей снова хотелось…       Глупые мысли, снова глупые мысли. Нельзя забивать ими голову, они ядовиты, смертельны. Никогда это не сбудется, никогда этого не будет.       Он красив. Беспорядочные пряди волос падают на лоб, а пуговицы рубашки расстегнуты, и видна шея. Тонкие губы изредка раскрываются, чтобы выпустить выдох. Аккуратные усы, борода. Глаза сейчас закрыты, но все равно он красив — и беззащитен.       И он может проснуться в любой момент, и тогда от беззащитности не останется и следа. Он не пощадит ее — он никого не щадит. К тому же, она уже изрядно потрепала ему нервы, отказываясь выполнять единственное задание, которое ей дали.       Когда он внезапно вздохнул слишком громко, она вздрогнула и едва не выронила пистолет. Это было бы роковой ошибкой — от глухого металлического стука он точно проснется.       А спит ли он? Может, это его очередная ловушка? Может, она уже попалась?       Она нервно переступила с ноги на ногу и, стараясь унять дрожь, принялась за дело.       На самом деле снять пистолет с предохранителя можно за долю секунды, и у этого действия не должно быть начала и конца. Но ей казалось, что если делать все невероятно медленно, то шума будет меньше. Многие прибегают к этой уловке, разворачивая в темноте шелестящую обертку конфеты или прокрадываясь к кровати мимо комнаты родителей.       Она пыталась делать все медленно, но предохранитель — не конфета. Он щелкнул, и в этом щелчке была какая-то издевка.       Она застыла. Пистолет уже в третий раз едва не выскользнул из ослабевших пальцев, но она крепко сжала кулаки и зажмурилась, даже дыхание задержала.       Пожалуйста, пусть он не проснется, пожалуйста, пусть он не проснется.       Секунд через пять она открыла глаза. В комнате ничего не изменилось — он лежал все в той же позе, только правая рука теперь покоилась на груди. И не было видно, дрожат у него пальцы или нет. Не было видно, осталась ли в нем эта мимолетная слабость, дающая надежду в мгновения особого страха.       Теперь у нее не осталось сомнений — он не спит. Спящий не сумел бы так быстро переложить руку на грудь, не нарушив сна. Он не спит — но чего он ждет?       Теперь пистолет опасен, и она может выстрелить всего за секунду. Даже если попадет в руку, он уже не сможет помешать. Раненый, он не справится с ней, — ведь в магазине достаточно пуль. Должно быть достаточно пуль, нет времени это проверять, нельзя больше щелкать так вызывающе громко.       Но лучше выстрелить в голову или в сердце. Она не была уверена, что сможет так точно попасть, но не хотелось ранить его и затем добивать. Почему-то не хотелось чувствовать себя охотником за крупной дичью. Почему-то не хотелось его мучить.       Она, наконец, выдохнула. Положила указательный палец на курок. Тщательно прицелилась в сердце спящего. Теперь оставалось только выпустить пулю.       Его правая рука лежала прямо на сердце — сейчас, когда она прицелилась, это стало заметно. Дрожащей рукой он прикрывал сердце от смертоносной пули, а губы, казалось, растягивались в усмешке: «Ты не сможешь».       Что ж, она выстрелит в голову. Ему же хуже — не останется шанса выжить. Едва ли он сможет так же насмешливо улыбаться со здоровенной дырой в голове.       Конечно, он не усмехался, ей показалось. Он не смеялся над ней — ни сейчас, ни когда бы то ни было. Почему-то он всегда воспринимал ее всерьез.       Воспринимал всерьез ее, двадцатилетнюю девочку, слепо желающую отомстить. А ведь это он научил ее стрелять. Потратил на это два дня, но научил.       И сейчас она всадит пулю ему в голову.       А он красив, беззащитен, и пальцы его трогательно дрожат. Мягкие тонкие губы неподвижны, он никогда не смеялся над ней. Рубашка наполовину расстегнута, шея обнажена, и ей хочется…       Ей хочется прогнать эти глупые мысли. И хочется выстрелить.       Она вспомнила, как он угрожал ей в лесу. Обещал достать из-под земли, если она не выполнит того, что было ей велено. Обещал сделать из нее чучело. «Испытаешь эти ощущения на себе. Незабываемое впечатление». Но главное — обещал никогда и никуда ее не отпускать, сжимать в тисках ее сердце, полное ненависти.       Все эти обещания он давал, прижимая ее собой к стволу вяза и нисколько не стараясь причинить ей боль и подкрепить слова делом. Он почти никогда не причинял ей боль, не бил, не хватал за локти и не таскал за волосы. Только слова, острые, острее всех ножей. Только взгляд, пугающий сильнее, чем пистолеты.       Он только угрожал. Пока он не сделал ей ничего плохого.       Не сделал ничего плохого? Она слабо усмехнулась. Из-за него она теперь в ловушке, и выхода нет. Он не отпустит ее, пока она не выполнит задание, что для нее равносильно смерти. Единственный путь к свободе — пустить пулю ему в лоб и уйти, перешагнув через бездыханное тело бывшего союзника. Это легко. Оружие взведено, заряжено, цель найдена. Осталось только выпустить пулю.       «Ты не сможешь», — смеялись его неподвижные губы. Она упрямо мотнула головой и вдруг почти нажала на курок. Еще немного — и его не было бы в живых.       Она тотчас убрала палец с курка, дрожа при одной мысли о том, что произошло бы после выстрела. Но не этого ли она хотела?       Это все его рука, так трогательно дрожащая! Это она сбила с толку, заставила пожалеть того, кто меньше всех на свете заслуживал сострадания. Но нет, какая-то рука не помешает выстрелить и получить свободу.       Она вновь прицелилась, чуть нажала на курок, прищурилась…       И опустила пистолет.       «Я не смогу».       Шаг, два, три.       Положить пистолет на столик.       Открыть дверь.       Не оборачиваться.       Нет, нельзя оборачиваться!       Она обернулась, но ничего сверхъестественного не увидела. Он все так же лежал на спине, сонно и свободно раскинув руки. Правая рука снова покоилась у лампы. Быть может, он действительно спал.       Она ушла в гостиную, села на продавленный старый диван. Он приволок ее в эту квартиру еще до полуночи, а сейчас два часа ночи, как говорят тикающие на столике часы. Квартира обжитая, но холостяцкая, холодная, неуютная.       Он сказал, что здесь безопасно. Пообещал не выпускать ее до тех пор, пока она не одумается. Погладил ее по мокрым волосам и заверил, что исполнит все свои обещания, если она не одумается в ближайшие сутки.       Ей и самой не хотелось оставаться в этой неприятной квартире, да еще и с врагом. Еще вчера она собиралась сбежать куда-нибудь в Германию, и все бы обошлось, не заявись он к ней так неожиданно…       Она почувствовала чьи-то руки на своих плечах и замерла от ужаса.       — Почему ты не выстрелила?       Лампочка на проводе щедро освещала комнату, и она отчетливо видела его пальцы, длинные, с розоватыми ногтями. Как же быстро он встал. Как бесшумно пробрался… Ей никогда его не перехитрить.       — Почему ты притворялся? — тихо спросила она в ответ, и он промолчал.       Наверное, он ее убьет. Прямо сейчас. Тем самым пистолетом. Ему не привыкать — она видела, как он убивает: в горло и в лоб, два выстрела, черная и алая кровь.       Она представила, как рука его медленно сжимает ее шею, а пистолет, холодный, как эта ночь, приставляется к ее виску. Или к сердцу — неважно, он попадет в любом случае.       А из бездыханного ее тела он сделает чучело. Смоет кровь с бледной кожи, разрежет вдоль, поперек, пополам, вместо сердца и легких положит солому, вместо крови набьет сосуды пылью — и поставит ее, пугающе живую, у своего изголовья. И ее глаза, уже ничего не видящие, будут встречать его по утрам застывшим вечным ужасом.       Ее передернуло.       Ее передернуло еще раз, когда он прикоснулся к ее шее. Погладил большим пальцем; она задышала тяжело и часто, боясь шевельнуться.       Пожалуйста, не делай этого, пожалуйста, не делай этого.       К большому пальцу присоединился указательный. У нее мелко задрожали колени, и она могла лишь часто-часто дышать, еле сдерживаясь, чтобы не заплакать. Он не убирал левую руку с ее плеча, но что с того? Даже связанному по рукам и ногам, даже спящему, даже мертвому — ему нельзя доверять.       Смелее, к чему эта нежность? Схватил бы за горло, сжал бы в первых и последних объятиях, всадил бы пулю в висок — и дело с концом.       Она встрепенулась — почему-то он убрал пальцы. Мгновение спустя пальцы эти появились перед ее носом. Между ними извивался, зажатый в тиски, склизкий черный паук.       Она никогда не боялась пауков, но сейчас вскрикнула от ужаса и темной безысходности, вскрикнула так громко, что он выронил паука. Тот уполз под диван. Ей вдруг захотелось превратиться в паука и спрятаться в какой-нибудь пыльной щели — чтобы он никогда, никогда ее не нашел.       Теперь он стоял перед ней, настолько высокий, что ей также пришлось встать. Подняла голову, посмотрела ему в лицо.       Пожалуйста, скажи что-нибудь, пожалуйста, скажи что-нибудь.       Он взял ее за плечо:       — Жалость?       Страх заставил ее покачать головой. Его нельзя жалеть, нельзя думать, что он слаб.       — Я испугалась… что не смогу одна.       Его рубашка была почему-то расстегнута до самой груди, виднелись ключицы, хрупкие, обычные. Хотелось…  — Нет.       Все знает, обо всем догадывается. Взрослый и телом, и душой, и разумом. Всегда умудряется раскрыть ее «коварные» планы, всегда на пять шагов впереди, просчитывает партию с первых ходов. Не должно быть на свете таких людей — но он есть. За месяц сотрудничества она нашла в нем только одну слабость: дрожащие пальцы правой руки, указательный и средний. И дрожали они строго по расписанию: когда он спал и когда угрожал ей.       Когда она стояла слишком близко.       — Испугалась, что не умрешь.       — Нет.       Она была бы рада отойти, но диван отрезал пути к отступлению. Он приблизился, и пришлось стоять вплотную к нему, чуть ли не в обнимку.       Как тогда, в лесу. Он прижимал ее, мокрую, растерянную, к дереву — и шептал угрозы, ядовитые, как туман. Позже ей хотелось, чтобы за угрозами последовал…  — Поцеловать тебя?       Он спросил слишком буднично, просто, словно спрашивал цену красного перца на рынке, и она так же буднично покачала головой, почти не расслышав.       — Анастасья, ты выполнишь задание, если я тебя поцелую?       Теперь в вопросе было чувство, и она встрепенулась, замерла, боясь посмотреть ему в глаза, боясь не увидеть там жестокости.       В его глазах всегда была жестокость. Словно отлитые из самого черного агата и покрытые прозрачной пленкой слюды, эти глаза то горели жаждой мести, то воспламеняли этой жаждой других. И жестокость, затаившаяся в глубине зрачков, никогда не исчезала.       И это было хорошо, ведь она понимала его таким — сильным и жестоким. Она уже дорисовала его мысленный портрет, и даже один-единственный неправильный штрих мог все испортить. Она уже отнесла его к разряду плохих людей, и все было хорошо, все было понятно.       Он плохой. Он использует ее, она использует его. Добившись цели, он выбросит ее туда, откуда подобрал. Добившись цели, они больше не увидятся. Он притворяется терпеливым и снисходительным, на самом деле ему на нее плевать. И ей на него — тоже.       Лжешь, Анастасия, тебе никогда не было плевать на него.       — Не целуй, — прошептала она. Поцелуй стал бы наградой, а не угрозой, но она почти машинально отказалась, как отказывалась от побоев и выкалывания глаз — когда-то давно, еще до борделя, до встречи с ним.       — Не надо.       Ей вдруг показалось, что они — пара. Обычная пара, девушка капризничает, парень уговаривает ее, увещевает. Ссора, также обычная, приторная, мелкая. Примирение…       Он взял ее за подбородок, заставил поднять голову. Боясь даже малейшего зрительного контакта, она скосила глаза и заметила, что его правая рука дрожит даже сильнее обычного. Иногда она недоумевала — как он умудряется изготавливать такие совершенные чучела, если у его рук своя непостоянная жизнь?       — Я не смогу убить человека, — тихо сказала она, все еще глядя в сторону.       — Так я, по-твоему, не человек?       — Не совсем, — она попыталась отшутиться, но говорила все еще тихо и мягко, как с больным ребенком. Ведь он почти сжимал ее в объятиях. Кролик не вырывается из смертельного кольца удава, зверь, увязнув в болоте, не шевелится, боясь утонуть.       Они и впрямь были парой.       Нет, ей хотелось в это верить.       — Этот человек истребил твою семью. Отца, мать, сестру… Почти на твоих глазах.       — Знаю, — прошептала она. Он много раз говорил об этом, стараясь подлить масла в огонь ее ненависти. Ненависть была его козырем. Обычно он приберегал эти аргументы на конец спора, чтобы ударить больнее.       — Зная это, ты отказываешься?       — Отказываюсь.       Вчера она поняла, что не сможет убить человека, истребившего ее семью. Несколько минут назад она поняла, что не сможет убить человека, который хочет сделать ее убийцей. В первом случае ее останавливал животный, липкий страх — она боялась, что человек выживет. Во втором случае страх сковывал, как ночной холод, — она боялась, что человек умрет.       — Анастасья, Анастасья…       Он почти всегда называл ее так — Анастасья. Как отец. Откуда, откуда он знает?       Она смертельно устала бегать от самой себя.       — Позволь, — улыбнулся он. И, когда она кивнула, впервые поцеловал ее.       В первые мгновения она совсем ничего не почувствовала, словно она целовала зеркало или собственную руку: лишь прикосновение чего-то теплого, мягкого. И удивилась тому, как мягки, даже нежны его губы, которые он так сурово поджимает и так презрительно растягивает в усмешке.       Но затем пришло волнение, шепча: «Анастасия, ты целуешь Его!»       «Он целует тебя!» — добавила радость, причины которой она не понимала. Радость продержалась дольше волнения — и сердце билось, билось почти в унисон с его сердцем, а перед глазами все плыло, и она видела лишь его подрагивающие ресницы.       А потом он обнаглел, углубил поцелуй, обнял ее — и пришел страх.       «Анастасия, это серьезно!»       У него были чуть солоноватые губы, а странный химический запах, который никогда его не покидал, теперь усилился.       И борода его, действительно, немного щекотала. И дышал он ей в щеку. И был так близок, так горяч… Всем этим можно было насладиться, но когда поцелуй перестал быть легким, Анастасия выставила руки вперед, уперлась в его грудь, стараясь оттолкнуть.       «Анастасия, да он переходит все границы!» — вскричал здравый смысл. «Тебе всего двадцать лет, и это твой первый поцелуй!» — добавила благовоспитанность.       Вместо того, чтобы отпустить, он вдруг схватил ее за руки — и повалил на диван. А поцелуй продолжался, только теперь он едва ли приносил удовольствие.       Он был груб и, к несчастью, силен. Когда он скрутил ее руки над головой и одним рывком прижал Анастасию к себе, проснулась ненависть.       «Оттолкни, оттолкни, оттолкни. Оторвись, оторвись, оторвись».       Волнение, радость, страх, ненависть. Ненависть, страх, радость, волнение.       Она переживала эти четыре чувства снова и снова, то волнуясь, то боясь, то пытаясь оттолкнуть, то прижимаясь сильнее… А поцелуй продолжался, ненасытно долгий, глубокий, совершенно неприличный и до омерзения страшный. И до ужаса приятный.       Может, он тоже скучал по ее губам, хоть до этого и не касался их?       Когда он все же сумел оторваться, она застыла под ним, не смея даже моргать. Он все еще был слишком близко, губы почти касались ее губ, и она хотела, чтобы поцелуй возобновился, и в то же время боялась этого, как не боятся даже смерти.       Если она перестанет его понимать, все будет кончено. А поцелуй уже остался вне ее понимания.       За что, зачем, почему?       Ей, удивительно, понравилось. Даже больше, чем понравилось — она насладилась этим поцелуем, его губами, руками, дыханием… Насладилась, как солнцем после долгой, суровой зимы.       Но грубость испугала ее. Он старше, сильнее, мудрее, он может сделать с ней что угодно.       Пока он лишь смотрит. Удав гипнотизирует кролика глубиной своих сухих неморгающих глаз.       Заколдовав глупого кролика, удав начинает сжимать кольцо. И зверьку уже не выбраться, тиски слишком крепки, и его тонкие кости хрустят, и приходит смерть, и за дело берется таксидермист.       Его руки гладили ее талию, плечи, шею, лицо. Его губы прошептали три слова.       Не те три слова.       — Ты его убьешь.       — Нет… Он все знает, как я к нему подступлюсь?       — Это не вопрос.       Черт возьми, она не глупый кролик!       — Я сбегу, — с остервенением заявила она, тщетно пытаясь оттолкнуть его.       — В прошлый раз ты не убежала дальше своей улицы.       — Придумаю план получше! Сначала пристрелю тебя, а потом сбегу!       — Анастасья, мы только что целовались, и сейчас ты лежишь в моих объятиях.       — Это ничего не меняет!       — Еще как меняет. Теперь ты зависима от меня не только в финансовом плане.       — Так ты еще и попрекаешь! Ты сам захотел меня использовать!       — А ты с радостью согласилась.       — Давай! — она с трудом приподнялась, почти уткнувшись носом ему в шею. — Давай, убей меня! Выколи глаза, сними кожу, сделай из меня чучело! Сделай со мной что хочешь, но прекрати этот балаган, прекрати играть со мной!       — Сказала она, едва не целуя его в шею.       — Я тебя ненавижу!       — Громко сказано.       Он провел пальцем по ее щеке, отчего Анастасия вздрогнула, и краска жаром разлилась по лицу.       — Скорее наоборот.       — Шахин Гирай…       — Гирей.       — Да хоть Гяруй!       Он рассмеялся неприятным, почти зловещим смехом:       — От Шахина Гирея ты не убежишь. Никуда. Никогда.       И это, к сожалению, было правдой. И теперь, заглядывая в его глаза, вновь полные понятной жестокости, Анастасия думала, что поцелуй ей приснился.