Таксидермист

      Анастасия, прячься, не ходи домой! Не спрашивай, что там, не ходи! Анастасия, слушай меня…       — Отец! Отец, я сегодня получила пятерку по истории Греции!       — Молодец, моя Анастасья! Когда вырастешь, поступишь в университет, будешь геологом…       Что случилось, тетя Леда? Почему мне нельзя домой? Снова пришли те люди?       — Настя, вот яйца, пожаришь себе и сестренке, а я сбегаю на работу.       — Мама, но разве папа не говорил тебе не работать? Ведь это теперь опасно.       — Милая, что опасного в работе библиотекаря? Не бойся, те люди нас теперь не побеспокоят.       Ничего не спрашивай, просто спрячься здесь, в кладовке, тебя не найдут, им не ты нужна… Откуда я знаю, кто они, Энзо и Мария ничего не рассказывали мне… Анастасия, положи нож на место. Куда ты? Ты не сможешь им помешать, ты слишком юна, спрячься, хоть тебя спасу… Не отпущу! Анастасия! Анастасия!         — Анастасья, помни — когда-нибудь тебе придется жить своей жизнью. Не думай о нас, иди вперед, к своему горизонту.       — А что будет с вами?       — Мы не всегда сможем быть рядом. Если с нами что-нибудь случится…       — Тогда я отомщу за вас.       Сколько звезд на небе ярких, ты моя жемчужная… Сколько звезд на небе ярких, ты моя жемчужная… И цветов в траве зеленой, ты моя жемчужная… И цветов в траве зеленой… Папа! Мама! Анна! Кто вы? Не трогайте! Где мой отец? Что вы с ним… что вы с ними…       Анастасия проснулась резко, неожиданно, словно вынырнула из теплой воды в мороз. Странно — сон повторялся уже много дней, но в нем постоянно появлялись новые сцены. Сцены прошлого, которое она совсем не хотела забывать. Только самой последней сцены не было в этом сне — той, которая стала концом и началом одновременно.       Шесть утра, нужно вставать. Все равно она не смогла бы теперь заснуть. Нужно приготовить завтрак, подать его, вымыть посуду, вынести мусор, улыбнуться хозяину дома и всей его многочисленной семье… Нужно спрятать страх, ненависть и волнение, нужно казаться невинной овечкой, какой она никогда не была.       Руки ее нарезали помидоры, глаза следили, чтобы нож не соскользнул, а мыслями она была далеко, в Греции. Заглядывала в уютные маленькие кабинеты своей старой школы, улыбалась ребятам, пробегающим по коридорам, затем уходила домой, полная надежд и желаний. Тасо, мальчишка со шрамом под глазом, провожал ее до громадного дуба, и Анастасия обнимала маму, которая встречала ее там. И вновь тревога закрадывалась в душу, и хотелось спросить, почему Тасо всегда провожает ее, но на самом деле Анастасия всегда знала ответ, и потому никогда не спрашивала. Она отвлекалась от тяжелых мыслей, рассказывая матери и маленькой Анне о новой учительнице географии, а вечером возвращался отец, и его возвращению радовались больше, чем следовало бы. И этому Анастасия никогда не удивлялась.       Интересно, где сейчас Анна, подумалось ей. Анастасия много думала о сестренке, которой в тот роковой день должно было исполниться десять лет. Быть может, те люди не побоялись бога и выстрелили в девочку? Быть может, потрясение было настолько сильным, что сознание Анастасии стерло маленький посеревший труп из памяти, стерло самостоятельно, боясь окончательного сумасшествия?       — Настя, что готовишь?       Она чуть не выронила миску с помидорами и, вспомнив обычай турок, приложила большой палец к губам и дернула головой.       — Напугал?       — Салат делаю, Ахмед.       Ахмед был старшим сыном хозяина дома. Среднего роста, но кажущийся высоким рядом с коротышкой Анастасией, молодой, чуть обидчивый, себялюбивый, привлекательный — острый нос, густые темные волосы, запавшие, вечно оттененные глаза. Впрочем, для Насти он привлекательным не был.       — Может, прогуляемся после завтрака?       — Зачем? — равнодушно спросила она, пытаясь достать соль с верхней полки. В силу роста, которым боги ее не наградили, Анастасия могла только тщетно размахивать руками и подпрыгивать. Обычно соль стояла на столе, под рукой.       Ахмед рассмеялся и, подойдя слишком близко, как-то слишком медленно помог ей достать соль. Пальцы его, передавая солонку, погладили Настю по ладони и по запястью, отчего она вздрогнула, но совсем не покраснела. Теперь понятно, кто засунул солонку на самую верхнюю полку. Ахмед любил подшучивать над Анастасией, Ахмед ничего не знал о ее прошлом.       Или делал вид, что не знает. Ведь он был старшим сыном хозяина дома, а от старших сыновей ничего не скрывают.       — Настя, Настя, дай мне орехов, хочу орехов!       Мустафа, младший сын, ни в чем не повинный мальчонка, трогательно любящий орехи. Настя присела на корточки и потрепала его по голове:       — Когда освобожусь, зажгу для тебя камин и на углях пожарю каштаны. Помнишь, как в выходные мы с тобой так сделали?       Мустафа захлопал в ладоши:       — Да! И я тоже пожарю!       — Пожаришь, конечно, мой бельчонок, — Ахмед хлопнул братишку по плечу. — А теперь иди к столу. Сейчас завтракать будем.       Снова подойдя слишком близко, он обнял Настю за плечи и помог ей подняться, хоть она в этом совсем не нуждалась. Фотографию, которая неким образом спасла Насте жизнь, Ахмед распечатал и повесил в своей комнате, над кроватью. Иногда Насте казалось, что этот парень, дай ему волю, стал бы прекрасным маньяком, умеющим преследовать и изводить жертву.       На самом деле он клялся, что полюбил ее с первого взгляда, только Насте что-то не верилось.       Насте позволялось сидеть с ними за одним столом, но эта толпа раздражала и смущала ее. Мехмед-бей, отец семейства, заставлял своих сыновей, дочерей, сестер и прочих родственников собираться за одним столом во что бы то ни стало. И они собирались, иногда веселые, чаще хмурые, торопливые, заносчивые, не интересующиеся ничем и никем, кроме себя.       Так казалось Насте, которая подавала им омлет с зеленью, свежий салат и апельсиновый сок. Во главе стола сидел, удивительно, не сам Мехмед-бей, а его молодящаяся мать, Сафие. Она отчаянно старалась хоть чем-то подпереть свою сползающую старческую грудь, поэтому носила тугие корсеты, а волосы распускала, чтобы скрыть морщины на шее. Ее дочь, Фахрие, явно пошла в мать — каждый день она надевала что-нибудь новое, а свое и без того красивое лицо терзала кремами всех марок. Настя, заплетающая светлые волосы в унылую толстую косу, не понимала их.       Зато она отлично понимала Хандан, жену Мехмеда. Робкая, забитая женщина не могла повлиять на собственного сына. А Дильруба и Мустафа, дети, о существовании которых она узнала не так давно, явно мозолили ей глаза. Любовница Мехмед-бея, Халиме, завещала своих детей отцу и отдала богу душу, и у Хандан не было другого выхода. Она приняла чужаков, но Настя часто видела ее плачущей по ночам у холодильника.       По слухам Настя знала, что у Мехмед-бея якобы есть еще один сын, который может претендовать на наследство. Хандан боялась этого неизвестного, но опасного парня, и даже на минуту она не могла расслабиться. Иногда Настя жалела эту, по сути, одинокую женщину и даже хотела с ней поговорить по душам, но никогда не решалась пойти дальше простых вопросов о самочувствии. Настя понимала, что ей нужен покровитель, пусть слабый, пусть никчемный, но кто-то, кто смог бы выслушать ее и помочь ей. Нет, Ахмед никогда не смог бы стать ее покровителем. Он был веткой того самого дерева, которое она хотела срубить.       Настя уже хотела уйти на кухню и позавтракать там в одиночестве, когда Мехмед-бей, флегматично пережевывая омлет, заявил:       — Снова прислали чучело.       Настя тотчас пододвинула стул и села, забыв отнести поднос. Слишком интересной была тема чучел, чтобы ее пропустить.       — Что на этот раз? — неприятно чавкая, откликнулась Сафие. Мехмед-бей покосился на детей и, пригладив бороду, пробормотал:       — Кролик. Глаза прямо как живые.       История с чучелами началась с облезлого стервятника, небольшого, но устрашающе неопрятного, оставленного под дверью однажды утром. Стервятника нашел Ахмед; потом он долго делал вид, что совсем не боится странной мертвой птицы.       Чучело поставили в кабинет отца семейства и вскоре о нем забыли, посчитав необычным подарком коллег или чьей-то удачной шуткой. Но через две недели под дверью лежал уже суслик, вытянутый, как мертвец в гробу. Еще через две недели появилась морская свинка. Ее не стали показывать детям, побоялись испугать до полусмерти, ведь свинка была измазана не то своей, не то чужой кровью. Тогда Сафие хотела обратиться в полицию, но выяснилось, что на чучеле всего лишь краска. Была ли это странная, как сами чучела, шутка, или аноним так издевался — этого Османоглу не смогли понять.       Когда был пойман курьер, оставлявший чучела под дверью, их стали присылать в компанию «Султанат». Присылали в коробках, как рассказывал Мехмед-бей, и кого только не присылали… Через какое-то время к чучелам начали прикреплять записки. Сперва короткие приветствия, затем странные угрозы, затем откровенные издевательства. Некоторые письма Мехмед-бей приносил домой, а дома уж Настя находила способ их прочитать.       Но страшней и странней всего были сами чучела, пугающе живые и успокаивающе мертвые, со стеклом вместо глаз, с ватой и соломой вместо сердца и крови, со льдом вместо мыслей. Насте особенно нравился стервятник. Его распростертые крылья и обломанный, широко раскрытый клюв иногда снились ей, и во сне стервятник был живым, а она была счастливой.       — Кто отправляет их, отец? — подал голос Ахмед. Отец пожал плечами так буднично, словно речь шла о бутылках молока. Это спокойствие настораживало Настю.       — Кем бы он ни был, он скоро объявится. Написал, что он в Стамбуле.       Сафие манерно вытерла губы кончиком салфетки:       — Значит, встретиться хочет. Может, хотя бы вздумает рассказать, зачем он присылает этих кукол уже два месяца.       Действительно, зачем? Почему-то Насте казалось, что в этой истории с чучелами есть что-то, касающееся ее прошлого и настоящего. Нечто связанное с ней. Не было причин так думать, ведь чучела присылали Мехмед-бею, но Настя не хотела отказываться от этой надежды. Она не понимала, почему Османоглу так равнодушны к чучелам, которые иногда пугали до слез, а иногда — заставляли мелко, жалко дрожать. Кто, зачем, как?       Похоже, только Настя задавалась этими вопросами.       В компании «Султанат» Настя ни разу не была. Ей не позволялось уходить далеко и надолго, на самом деле этот дом был ее красивой тюрьмой. Двухэтажный, похожий на дворец старых султанов, дом отталкивал, отпугивал. Он совсем не был похож на маленький домик в далекой Греции, на домик, которого больше нет.       — Вспоминаешь что-нибудь? Хоть что-нибудь?       Настя покачала головой, жалобно глядя на Хандан. Женщина была добра к ней, но почему-то ей было важно знать, обрела ли Настя якобы потерянную память.       Все думали, что Настя потеряла память, даже дети об этом знали. За год, который она здесь провела, несчастная больная не сделала ни шагу на пути к исцелению. Она знала, как ее зовут и сколько ей лет, но прошлое было молочным туманом, прошлого теперь не существовало.       — Но воспоминания сохраняются? — волновалась Хандан. — Помнишь, как мы называли тебя Махпейкер?       Настя притворилась так искусно, что даже имени своего сперва не назвала, и добрые Османоглу дали ей новое имя — Махпейкер; Настя не показала им поддельный паспорт, в котором значилось «Хатидже Арслан». Махпейкер — луноликая… Старинное и необычное, это имя даже понравилось Насте, но спустя пару месяцев она все же изобразила муки памяти и выкрикнула: «Я Анастасия!». Хороший был спектакль, и зрители остались довольны.       Османоглу испугались, думая, что она выкрикнет еще что-то из своего безрадостного прошлого, но с тех пор Настя ничего не вспоминала. Вернув свое имя, она мало-помалу научила семью называть ее как надо, и семья привыкла к ней, к деревцу без корней.       Хандан погладила девушку по руке:       — Не волнуйся. Мы есть, мы рядом.       Мехмед-бей платил Насте жалование каждый месяц. Давал ровно тысячу лир, но деньги были бесполезны, ведь птичка не могла упорхнуть из клетки, а в клетке зерно дороже золота. Настя собирала деньги в дешевую шкатулку для колец. Собралось уже одиннадцать тысяч.       На сбережения Настя мечтала купить пистолет. Самый простой, чтобы хватило на один выстрел, а потом пусть хоть на части разваливается. Отец иногда стрелял при ней, и Настя знала, как это делается. Проверка, предохранитель, выстрел.       И Мехмед-бей, лежащий на полу с кровавой дырой во лбу. И его семейство, рыдающее в приступе отчаяния.       И плач Мустафы, и укоризненный взгляд Хандан.       Настя обещала себе когда-нибудь сделать это, но деньги копились, рана заживала, а месть все откладывалась и откладывалась. Да, нужен покровитель. Как тренер по фитнесу, он подскажет правильный путь и приведет ее к цели — не к идеальному телу, но к чему-то гораздо более желанному.       Узнать бы, кто отправляет эти чучела…       Через две недели прислали собаку. Прислали домой, очень странным образом — постучали в дверь и быстро скрылись. И, когда Настя открыла, на нее смотрели только ночь и мертвая собака с конвертом в пасти.       Ночь была поздней, все спали, стука никто не услышал. Впрочем, даже если услышали, есть пара минут, пока они спускаются со второго этажа. Настя взяла письмо двумя пальцами и потянула. Собака не шевелилась, но Настя могла поклясться, что письмо она отдала с неохотой.       Конверт не был запечатан, что обрадовало ее. Сложенный вчетверо лист простой бумаги. Настя быстро развернула письмо и прочла, дрожа от ночной прохлады: «Хочешь увидеть, как я их делаю, Мехмед-эфенди? Приходи в детский парк, что вблизи твоего дома, к фонтану в центре парка, завтра в полночь, один. Нет, впрочем, можешь захватить какого-нибудь мальца из своего многочисленного приплода. На нем и покажу, как чучела делают».       Настя перечитала письмо еще раз, запомнила, куда и когда нужно прийти — а затем вложила конверт обратно собаке в зубы. Но листка в нем уже не было, листок она позднее сожгла на кухне, пока заспанное семейство негодовало и недоумевало, почему это отправитель так пафосно прислал им пустой конверт.       Завтра в полночь. Насте так и не удалось уснуть.       Рано утром она закрылась в выделенной ей комнате, вытащила из шкатулки все свои деньги и тщательно пересчитала. Ровно одиннадцать тысяч лир. Не целое состояние, но сумма круглая. Для Мехмед-бея это наверняка копейки, но Настя не привыкла к роскоши.       Деньги, горкой лежащие на кровати, были ей противны. Было противно тратить их на себя, покупать еду или одежду, поэтому Настя копила, убирая купюры в шкатулку, с глаз долой. Но теперь пришла пора избавиться от них навсегда.       Сперва у нее мелькнула мысль — а не предложить ли эти деньги чучельнику? Мысль была немедленно отброшена, поскольку кучка денег казалась слишком жалкой, чтобы приманить такую неприступную скалу. Затем Настя решила все же купить пистолет, но вскоре поняла, что стрелять на практике она не умеет. Не умеет целиться, ужасно боится выстрелов и может перепутать курок и дуло, если будет волноваться.       Затем Настя перестала сонно дергать головой и задумалась. Сейчас осень, темнеет быстро. Если чучельник назначил встречу на полночь, значит, ему не нужны свидетели. Если он уже два месяца подкидывает чучела под дверь и в офис, то он наверняка знает Мехмед-бея в лицо.       И он хочет встретиться с Мехмед-беем, а не с Настей. С бородатым мужчиной среднего роста и возраста, а не с двадцатилетней светлой девчушкой.       Мысль о переодевании в Мехмед-бея Настя отбросила сразу, даже посмеялась над собой. Увидев у фонтана не того, кто ему нужен, чучельник в лучшем случае просто уйдет. В худшем — захочет набить бедную Настю соломой и выдавить ее испуганные глаза. Ни один вариант Настю не устраивал.       Она со вздохом начала перебирать купюры, а мысли тревожили и разочаровывали. «Пойдешь ты к этому фонтану, дождешься полуночи… Он-то тебя, возможно, узнает, но как ты его узнаешь? Будешь бегать по парку с чучелом кролика и спрашивать каждого встречного, не он ли сделал?»       Настя собиралась пойти на самый большой риск в своей жизни. Придет ли он, согласится ли, захочет ли помочь деревцу без корней… На всякий случай она решила купить нож. Все же какое-никакое оружие, а уж нарезать салаты она умела.

***

      Детский парк, в который часто водили Мустафу и Дильрубу, в ночи казался театральной декорацией. Причудливые изгибы американских горок, словно пики и провалы кардиограмм, неживые, будто вырезанные из бумаги, деревья, шелестящая под ногами трава, пустые темные аллеи… В восемь на город спускалась ранняя ночь, в девять в парке уже никого не оставалось, а Настя пришла в полночь.       Ровно в полночь, с точностью до нескольких секунд. Всю дорогу Настя поглядывала на слабо мерцающий экран старого телефона, боясь опоздать и лишиться последнего шанса. Ведь ради этой встречи она самым наглым образом сбежала из дома.       Чтобы ее не узнали соседи, Настя распустила волосы, попробовала накраситься и стянула у Фахрие объемную кожаную куртку. Осенняя ночь встретила ее цепкими объятиями холода, и Настя бежала всю дорогу, лишь изредка замедляя шаг, когда воздуха совсем не хватало.       Складной нож она наивно спрятала в карман куртки, надеясь, что там он и останется. Настя понимала, насколько бесполезен и жалок нож по сравнению с огнестрельным оружием, но ведь и мышь, загнанная в угол, пищит на кота. И пусть коготки ее тщедушны, и пусть кот все равно разорвет ее в конце, — она не должна умирать покорно.       Меньше всего Насте хотелось думать о смерти. Она пробралась по темным аллеям и почти на ощупь нашла фонтан — фонарей было мало. Застывшие аттракционы, необычная тишина, фонтан без воды — все это пугало, и внутри что-то сжалось, как при спуске с высокой горы. Настя боялась даже не чучельника, а Мехмед-бея, боялась, что обман ее сумели раскрыть, боялась погони, новой бойни, возмездия. Она притворялась, что потеряла память, но на самом деле ей действительно хотелось бы все забыть, забыть кровь на лицах родителей, собственные крики, синяки на запястьях и шее, чужих, опасных людей… Как бы ей хотелось помнить только солнце Кефалонии и думать, что в ее прошлом больше ничего не было!       Пятая минута нового дня. Где же он?       Когда мысль о немедленном бегстве перестала казаться абсурдной, послышались шаги. Они звучали особенно явственно из-за невероятной тишины, застывшей вокруг. Настя сунула руку в карман и сжала нож, совсем маленький, ненадежный. Она не была уверена, что сумеет воспользоваться им.       — Что-то вы помолодели, Мехмед-эфенди.       Настя чуть не подпрыгнула от неожиданности. До этой секунды она чувствовала, как где-то внутри сжимается и сжимается пружина нарастающего волнения, а сейчас пружина резко разжалась, и накатила гнетущая слабость. Настя заставила себя поднять голову и посмотреть на высокую фигуру, стоящую под фонарем.       Судя по голосу, фигура была мужского пола и совсем не преклонного возраста. Свет фонаря выхватывал из тьмы отдельные куски картины: волосы, зачесанные назад, плотный черный костюм, носок ботинка, чертящий полосы на пожухлой траве газона.       — Чего молчишь, Мехмед-эфенди? Или ты настолько труслив, что решил вместо себя дочку прислать?       У Насти мелко, неприятно задрожали руки и губы. Фигура начала приближаться, и Настя почти инстинктивно достала телефон, включила фонарик. Она никогда не боялась темноты, но сейчас растаявшие тени казались щупальцами чудовищ.       Когда фигура остановилась в пяти шагах от нее, Настя выбросила руки вперед, и резкий луч ослепил незнакомца. Он быстро отвернулся, но Настя успела рассмотреть его лицо, достаточно приятное и…       Знакомое. До боли, до ужаса знакомое.       — Убери это, — приказал, не попросил. Настя не могла ответить — она вглядывалась в его профиль, пытаясь найти отличия, которых не могло быть. Борода, подстриженная так, чтобы выделялись скулы, сжатые тонкие губы, небрежная шевелюра. И глаза — большие, пусть прищуренные сейчас, темные-темные, как ночь в лесу. Это он.       — Никогда не думал, что лучшим оружием против меня станет фонарь, — рассмеялся он. И, развернувшись, одним точным движением вырвал у нее телефон. И ослепил ее в ответ.       Настя прикрыла глаза рукой и наконец подала голос:       — Кто ты?       — Если ты пришла на встречу со мной намеренно, ты наверняка хоть что-то обо мне знаешь.       — Ничего! — испуганно крикнула Настя. — Я ничего о тебе не знаю!       — Достаточно умна, чтобы обвести Мехмеда-эфенди вокруг пальца и прийти к фонтану вместо него. Достаточно глупа, чтобы прийти в полночь, прийти одной, прийти без оружия.       Настя с трудом открыла глаза и, неуклюже раскрыв складной нож, взмахнула им с таким устрашающим видом, на какой только была способна.       Она ждала насмешек, но вместо смеха раздался глухой стук — это он выбросил телефон в фонтан. Внезапно стало темно, как в погребе, и Настя слепо ткнула ножом куда-то вперед, от всей души надеясь промахнуться.       Он не двигался.       — Давай. Я позволю тебе попробовать.       Настю не учили драться на ножах, к тому же она совсем не хотела ранить человека, который уже помог ей однажды. Но страх и ненависть — не к нему — пересилили здравый смысл, и она бросилась на темное пятно, маячившее впереди.       Когда лезвие и плоть разделяли жалкие сантиметры, темное пятно увернулось, и Настя с разбегу налетела на фонарный столб. Нож лязгнул о железо.       Обернуться и отомстить она не успела — он был уже близко, он заломил ей руки и легко вырвал нож.       — Ты попробовала.       Настя все же обернулась. Фонарь освещал их обоих, и его лицо было видно отчетливо. Настя поискала в себе силы собраться; не нашла.       — Ты… — она задрожала, — ты…       — В тот раз не удалось представиться, — он бесцеремонно выкинул ее нож и протянул руку. — Шахин Гирей.       Настя тотчас вцепилась в его руку:       — Помоги мне!       Он уже многое знал о ней, не нужно рассказывать, не нужно тянуть. Первая их встреча была слишком сумбурной, слишком интимной, в ней было много лихорадочных слов. Но теперь…       Шахин прервал поток ее мыслей коротким:       — Зачем?       Действительно, он знал «что» и «как», «когда» и «где», знал «почему». Но зачем ему помогать деревцу без корней, какая ему от этого польза?       Мысль о том, чтобы предложить Шахину себя, Настя отложила в самый нижний ящик комода памяти. Отбрасывать не стала — мысль-то неплохая, только она сейчас не совсем готова к такому сокровенному таинству, как продажа собственного тела.       — Зачем ты присылал чучела Мехмед-бею?       Хороший вопрос, хороший ход.       — Зачем тебе это знать?       Настя глубоко вздохнула, чтобы унять проклятую дрожь во всем теле. Ее колотило, как при смертельной лихорадке.       — Мехмед-бей… доверяет мне. Думает, что я все забыла. Я могла бы стать хорошей помощницей для тебя.       — Что мне стоит взять в помощницы сестру Мехмеда-эфенди, Фахрие? Ей-то он наверняка доверяет больше.       Настя заставила себя поднять голову и посмотреть Шахину в глаза. От дрожи она едва могла нормально говорить:       — Фахрие незачем мстить своему брату. В ее сердце нет кровоточащей раны. Ее семью не убили у нее на глазах…       Настя обеими руками сжала его руку:       — Помоги мне, и я помогу тебе. Сделаю все, что ты скажешь, буду твоими глазами и ушами в этом доме, убью всех, на кого ты укажешь! Я хочу отомстить, ты хочешь обрушить мир им на голову, вместе мы сможем это сделать.       Он усмехнулся, посмотрел на ее губы, дрожащие руки, на неумело подведенные детские глаза — и вдруг кивнул, и это было сильнее всяких слов.       Пружина разжалась, барабаны отгремели, дрожь прошла — и Настя обмякла так неожиданно, что Шахину пришлось ее подхватить.       — Только помни, — говорил он, когда вел ее в кафе за холодным соком. — Ты и шагу не сделаешь без моего ведома. И если я скажу «убей», убьешь. Не лезь на рожон сама.       — Не полезу, — горячо пообещала Настя. Вместо вина они выпили по стакану апельсинового сока — и сделка была заключена.       И Настя наконец обрела покровителя. Возможно, не настолько доброго, каким она его себе представляла, но достаточно могущественного, чтобы обрушить мир этим Османоглу на голову. И этого ей было достаточно.