На расстоянии вытянутой руки

Слеш, драма, изнасилование

"...не знаю, что больше влечет в этом мальчишке со скверным характером. Или его необычайно мягкая кожа, или эти глаза, полыхающие пламенем, но чаще похожие на кровь..." Дневник IX

Может ли кровь быть красивой, с ее сладковато-металлическим вкусом и красной окраской?.. Когда она разбрызгана по всей комнате, из-за чего не видно, какого на самом деле цвета стены… Мужчина дотронулся до яростного лица красивого человека. Руки, невероятно мягкие, не смотря на схожесть с древним пергаментом, прохаживаются по обожженной коже, задевая едва зажившие ткани. Глаза, обрамлённые глубокими морщинами, смотрят с легкой грустью, в них невозможно не утонуть, доверяясь доброте и пониманию. Но Занзас знал, насколько могут лгать эти драгоценные кристаллы. Он предал его. Растоптал гордость. - Зачем? – только и говорит Девятый, отойдя на шаг от связанного предсмертной волей сына. Парень не отвечает. Его глаза источают ненависть ко всему миру, и прежде всего к этому старику, возомнившему себя отцом. «Лучше было сдохнуть тогда, с матерью-шлюхой!» - думал Занзас, кривя губы в грубой усмешке. - Чтобы ты отправился кормить червей, - бешено смеется парень, откидывая голову назад. Ломит шею, и открываются едва затянувшиеся раны. Путы из чистейшего огня жгут запястья сильнее. Слышен запах паленой шкуры. Но сыну все равно – он уже не чувствует боль. - Я не могу тебе позволить сделать это, - покачал головой Тимотео. Одним движением руки, он потянул пламя вверх. Огонь вонзился с новой силой в запястья, поднимая черноволосого мужчину с колен. Теперь он висел на огненных жгутах, руки были соединены в запястьях – его сила запечатана. Как бы он ни злился – ему не вызвать пламя ярости, не вырваться из ловушки своего лживого отца. – Ты мой сын, и только я ответственен за твое воспитание, - в словах босса мафии слышится жестокость. Рука дотрагивается до перьев – первого признака бунта Занзаса, всегда аккуратно одевавшегося в стать своему статусу. Огонь пожирает их, только лишь пепел падает на пол, изредка цепляясь за кровавые разводы на варийской форме – второму признаку независимости. Как ребенок, всегда находящийся на виду, вдруг убежал к убийцам. Горячая ладонь с еще не утихнувшим пламенем дотрагивается до щеки, обжигая ее своим жаром. И третий признак независимости эта усмешка... - Ты никогда не был моим отцом, - плюет мужчина, слюна красная от крови не долетает до адресата. Девятый устало прикрывает глаза. Он не хотел, чтобы его сын был таким. Ребенок, смотрящий на него с надеждой, когда мать-шлюха толкает его к старику. И он - висящий на огненных жгутах, кривящийся в усмешке, окровавленный и обожженный. - Я любил тебя, сын, - тихо говорит Тимотео, скидывая со своих плечей пиджак. Дорогая ткань пачкается, падая на грязный пол. Что-то темное, то ли кровь, то ли зола. Руки, пораженные солнцем и старостью, с вздутыми венами и темными пятнами, закатывают белоснежную рубашку до локтей. Складка к складке, во всем изящество и власть. Добрый старик или безжалостный убийца? Отец... - Я до сих пор люблю тебя, мой сын. - Да кому она нужна твоя любовь, старик? - хрипло смеется Занзас, не кривясь, смело. Не искренне. Когда он перестал улыбаться по-настоящему? Да и улыбался ли когда-то? Да, в тот день, когда мать отдала своего сына Тимотео впервые читал сказку, а ребенок впервые засыпал на чистых простынях, не провонявших мужиками и женскими дешевыми духами, с улыбкой на губах. Такой легкой и почти невесомой, что мужчина поклялся себе не допустить, чтобы этот малыш когда-нибудь заплакал. Но разбалованный ребенок вырос в гневливого и горделивого юнца, посмевшего так глупо рискнуть напасть на главу мафии. Посмевшего пошатнуть власть девятого главы. И за это есть наказание. Даже, если это сын. - Я закую тебя в лед, чтобы успокоить твой гнев, - спокойно говорит старик, оттягивая галстук и расстегивая две пуговицы, обнажая сильную жилистую шею. Немощный глава? Кто сказал это, никогда не вступал в бой с Девятым. - Это все, что ты можешь сделать, немощный старик? - снова усмехается Занзас. Ему уже не больно, только сердце бешено отбивает ритм. Он один, и никто не поможет ему. Так было всегда, ничего не изменилось. - Я думаю, это будет лучшим наказанием для тебя, сын, - тяжело выдыхает Тимотео, над губой появляется испарина, а по вискам уже давно течет пот. В зале слишком жарко, слишком много сил уходит на то, чтобы удержать ярость этого бунтаря. - Я так решил, сын. - Сын?! Не называй меня так, лживая тварь! - Занзас орет, выплевывая слюну, ощетинивщись, зло. - Ты предал меня! Я не твой сын! Ты знал, всегда знал это, грязный ублюдок! - Мне всегда было так неприятно слышать от тебя такие слова, - горько прошептал Девятый, отводя взгляд на заляпанную кровью и копотью стену. - Ну да, ведь единственный ублюдок в этой комнате это я!- сплюнул кровь мужчина, даже не морщась от сводившей скулы боли. Ожоги горели, глаза щепил вонючий запах паленой плоти и какое-то неприятное чувство. - Я всегда тебя любил, мой сын, - тяжело произнес Тимотео, легко дотрагиваясь до целой кожи и склоняя голову ближе. От кончиков пальцев идет прохлада, но она снова начинает жечь. - О, конечно, ты всегда меня любил. Особенно, когда шарился в моих штанах? - От-ткуда ты? - встревоженно вскидывает голову старик. - Откуда я знаю, что мой отец - педофил?.. Может быть оттуда, что он нагибал меня в разных позах и тычил своими грязными пальцами у меня в заднице?.. - ревет Занзас, брызжа кровавой слюной. - Думал, мусор, что я это забуду?! - Все это время... Ты не должен был... - Помнить? Видишь ли, в твоем чертовом дневнике было еще много записей! И, поверь, навряд ли предкам будет интересно какого цвета моя дырка! Он орал, отчего раны на лице расходились еще сильнее, подобно ненависти, прожигающей его сущность. А Тимотео все так же касался его нежной кожи, под которой так красиво перекатывались мышцы, хоть никто и никогда не видел как его сын ходил в спортзал. В боях с новой Варией он так сильно изменился? Казалось бы, эти мускулы должны были испортить его, но они делают Занзаса более мужественным с этим детским нежным лицом. Еще более желанен, прекрасен. - Я... Я правда люблю тебя, мой сын, - сипло говорит старик, и ему наплевать на все. Он целует мужчину жестко, властно, как умеет только настоящий босс, подчиняя себе каждым движением. Язык грубо сминает сопротивление израненных губ, проникая вовнутрь. Влажно, сладко и невозможно. Кровь закипает только от этого сражения, которое Вонгола не собирается проигрывать. Прикусывая губы, лаская кончиком языка нёбо, гладя десны, отчего Занзасу становится щекотно. Он с ненавистью брыкается, пытаясь оттолкнуть старика, который называл его сыном. Ложь, эта проклятая ложь все это время! Недонамеки, недовзгляды, касания, "якобы" отеческие... И теперь, поцелуй рваный, с тяжелым дыханием, чувствуя, как к бедру он прижимается с восставшим членом. Он не имеет права сдаться, только не проиграть в этой схватке! И все происходит быстро. Огненные жгуты тянут вверх, отрывая от горячих губ отца. Пальцы скользят по обнаженной плоти, задевая остатки одежды, и грубо, долго, болезненно... До тех пор пока не становится хорошо, слишком... И на пике наслаждения кончать от члена в заднице. - Прости, сын, я тебя люблю... - лед покрывает тело так быстро, но в голове успевает остаться та самая мысль: "Я убью тебя, старик, во что бы то ни стало"...