Ты снимаешь?

На улице шел дождь, а у Чонгука не было с собой зонта. Не найдя другого варианта, он забежал в переход метро. Тот пустовал, что было весьма странным в это раннее утро. Там находился лишь один парень, который стоял у стены и в тусклом свете рассматривал различные рекламные баннеры. Чонгук косо осмотрел незнакомца, который, к удивлению, выглядел совершенно сухим, и пристроился у той же стены. Приглушенный шум дождя успокаивал, перекрывая собой сигналы автомобилей откуда-то сверху. Чонгук не любил ездить в метро, но не имел ничего против его перехода, в котором он будто бы отрывался от шумной реальности. — Интересно, это вкусно? — послышался голос, и Чонгук удивленно покосился на незнакомца. Низкий глубокий голос повторяющейся пластинкой засел в голове. У него сердце, разбитое когда-то вдребезги, на несколько секунд ожило и забилось как ненормальное. А потом вновь застыло, прирученное здравым смыслом. Быть такого просто не могло. Парень все еще смотрел на постер, на котором был изображен очередной фастфуд. — Вы это мне? — спросил Чонгук, осматривая его. Светло-бежевое пальто скрывало фигуру, черный ворот от водолазки почти полностью закрывал длинную шею, а маска на лице прикрывала улыбку, — Чонгук уловил ее в темных, как вороново крыло, глазах, когда тот чуть обернулся и кивнул. От теплоты в чужом взгляде стало одновременно не по себе и как-то странно притягивающе. — Я не знаю, — Чонгук обвел взглядом поджаристую курицу на рекламном баннере, — Я никогда не пробовал. — Вот как, — усмехнулся незнакомец, переводя взгляд на стену, — Я тоже. Чонгук не знал, стоит ли ему что-то говорить, поэтому предпочел молчать. Несколько минут, проведенных в тишине, заставили его изрядно понервничать. И дело было не в том, что он опаздывал на работу, — так он делал постоянно из-за своей привычки ходить пешком, — а в том, что парень, который скрывал свое лицо под маской, периодически смотрел в его сторону. От этих коротких взглядов становилось холодно так же, как и от бетонных стен, окружающих его. А еще за последние два года таких странных людей на пути у Чонгука было бесчисленное множество. — Всего доброго, — сказал незнакомец, когда пару человек все-таки спустилось в переход, и двинулся в сторону выхода. Чонгук проводил его недоверчивым взглядом, про себя подмечая, что дождь на улице все еще не закончился, а у парня с собой не было зонта…

***

Рутина затянула Чонгука с головой: бесполезные отчеты, нравоучения от директора, насмешки со стороны старших коллег и одинокая квартира, в которую он возвращался каждый поздний вечер. От серых будней хотелось выть волком, но он успешно держался, вспоминая, для чего все это было нужно. Дома ждал любимый щенок, который к его приходу устраивал дикий погром в поисках своей любимой игрушки, а потом поджидал довольный под дверью. Впрочем, эта черта маленького Ентана ни капли не злила Чонгука. Наоборот, заставляла не забывать время, которое было наполнено разбросанной повсюду одеждой, не убранными в коробку игровыми дисками и подгорелыми яичницами. Но бывали дни, когда воспоминания делали только хуже. Тогда Ентан не устраивал беспорядки, его миска, наполненная кормом с утра, оставалась нетронутой, а сам он скулил у порога, ожидая своего хозяина. Дверь открывалась, и щенок видел Чона, вот только скулить не переставал. Грустно смотрел сначала, а потом, поджав уши, ложился под дверью. У Чонгука сердце сжималось, а на глаза наворачивались слезы, потому что он прекрасно помнил, что в этой квартире на одного должно было быть больше. Он молча поставил портфель прямо у маленького шкафчика для обуви, где ее было больше, чем на одного человека, проверил на кухне миску Ентана, а потом взял щенка на руки и пошел в спальню, к ноутбуку. Не отпуская собаку, он тыкнул на единственную папку на рабочем столе, которая называлась «ТэГуки», и прикрыл глаза, в который раз чувствуя неприятную и покалывающую боль в районе груди. Дальше он почувствовал, как начала вырываться собака, поскуливая уже от радости, а потом до боли родной и приятный голос вдруг произнес: «Ты снимаешь?». И от этого хотелось просто бежать и прятаться, кричать во весь голос, но он не мог даже пошевелиться, лишь комок в горле безустанно подрагивал с каждым новым словом, доносящимся из динамика. Он не хотел открывать глаза, но воспоминания сами собой воспроизводили видеоряд, подстраивая его под низкий и радостный голос. Как бы Чонгук хотел не помнить всего этого хотя бы на один день. Но он помнил. Он помнил, как, впервые взяв камеру в руки, бежал к соседнему дому, потому что хотел, чтобы именно он первым оказался в его объективе. Он помнил, как после этого не мог снимать никого другого: руки постоянно дрожали, когда какая-нибудь одноклассница просила сфотографировать ее, и фотографии получались смазанными, — когда же в объектив попадал он, руки переставали дрожать, камера становилась легкой, а очертания фигуры в ней отпечатывались в памяти Чонгука, словно на пленке. Чон помнил, как, спустя годы, он все равно продолжал слышать, когда доставал камеру, смущенное: «Ты снимаешь?», — и каждый раз был будто первый. Но он и подумать не мог, что в ту пятницу, видео из которой было помечено роковым числом и являлось последним и самым ценным в папке, услышит это смущенное «Ты снимаешь?» в последний раз. Чонгук не выдержал и распахнул глаза, когда Ентан резко и радостно начал лаять, потому что слышал в видеозаписи свое имя. А перед глазами Чонгука улыбающийся Тэхен, который пытался скрыться от снимающей его камеры. Как бы Чонгук хотел вновь поймать его смущенное «Ты снимаешь?» в свой объектив. Вместо этого Чон пытался не разрыдаться прямо здесь, наблюдая, как Тэхен готовил яичницу, стоя у плиты в его любимой кофте. У них даже вещи на двоих были. Ентан стал прыгать и не мог сидеть на месте, наблюдая за лицом своего настоящего хозяина и периодически заглядывая за экран ноутбука, потому что ждал, когда же его любимый человек выйдет из этой коробки и обнимет его. Чонгуку от такой картины плохо до тошноты. Он покинул спальню, оставляя все свои воспоминания в ней же, и прямо в одежде зашел под холодную воду. Потому что только так он мог не чувствовать холода в своем сердце. Потому что все тепло пропало тогда с Ким Тэхеном, в пятницу апреля, два года назад.

***

Очередной выходной, и непрекращаемая трель телефона почти с самого утра. Чонгуку, кажется, это не мешало. Он, облаченный в любимую пижаму Тэхена, посапывал в кровати, обнимая вырывающегося Ентана. Тот, видимо, не выдержал натиска хозяина, поэтому начал противно лаять. Чон с ужасом распахнул глаза, вываливаясь в ворохе простыней с кровати, и помчался к разрывающемуся телефону, который стоял на зарядке на кухне. Сегодня «особенный» день. Сегодня конец недели, а, значит, звонки точно нельзя было пропускать. Чону становилось грустно и больно по мере того, как он подходил к телефону, потому что слышать тот самый вопрос на конце провода с каждым разом было все сложнее. Еще сложнее было на него отвечать. Он сглотнул и посмотрел на имя звонящего. «Мама». — Привет, — прохрипел Чонгук в трубку, стараясь сделать свой голос максимально спокойным. — Привет, Чонгук-и. Я тебя разбудила? — не менее тяжелый голос на том конце. — Все в порядке, — а после повисла секундная тишина, нарушить которую боялись оба. Никто не был готов ни задавать, ни отвечать. — Ты хорошо кушаешь? — спросила женщина, тяжело выдохнув. Чонгук поджал губы, еле заметно потряхивая подбородком. Забота, которой был наполнен голос в телефоне, причиняла боль. Он не имел права слышать с ее стороны такие вопросы. Это должен был слушать Тэхен. Она — его мама. — Да, — сдерживаясь, почти на грани, — Все хорошо. — Есть какие-нибудь новости? — все-таки решилась спросить женщина. В трубке послышался едва уловимый всхлип. Чонгук потерялся. Потерялся в тишине, которая повисла после. Потерялся во времени. — Нет, — на автомате ответил он, стирая с глаз подступившие слезы, — Никаких новостей. Прости меня. — Не извиняйся, — успокаивала его женщина. Казалось, будто она была даже сильнее самого Чонгука, хотя ее голос дрожал, — Не плачь. И Чонгука прорвало. Снова. Он уселся на корточки, не выпуская телефон из рук, и стал глотать собственные слезы, потому что понимал — он абсолютно бессилен. Он мог только сидеть и ждать, пока органы правопорядка искали его лучшего друга, любовь всей его жизни. Он мог только разочаровывать мать Тэхена по телефону, каждый раз говоря ей «нет». Он мог только пересматривать видеозаписи на ноутбуке… В первые месяцы после пропажи Чонгук самостоятельно прочесывал город, опрашивал людей, осматривал различные забегаловки, о которых вскользь упоминал Тэхен, а потом становилось все сложнее и сложнее делать это, потому что полезные воспоминания заканчивались, как и надежда на что-либо. На день рождения Тэхена он ездил к его маме, которую уже давно считал и своей. После смерти бабушки, с которой с самого своего рождения жил Чонгук, именно она помогла ему встать на ноги. Сейчас она снова помогала ему встать на ноги, только теперь после пропажи собственного сына. И она знала. Знала о чувствах Чонгука, но никак не пыталась препятствовать.

***

Противное тиканье часов раздавалось на всю квартиру, — Чонгук не слышал ничего, кроме него. Пока Ентан шкрябал дверь в очередном приступе одиночества, он не сводил глаз с двух яиц, растекшихся на сковородке. Ему не мешали часы, ему мешала эта идеально приготовленная яичница. Ужасно хотелось, чтобы она была той, из видео, приготовленная руками Тэхена. И было бы неважно, горелая она или пересоленная, лишь бы такая же не идеальная, как и сам Тэхен. В дверь позвонили, и Ентан среагировал сразу, начиная противно лаять. Чонгук опомнился и взглянул сначала на часы, в которых большая стрелка была на восьми вечера, а потом на бедного надрывающегося щенка у порога. Вытерев об себя руки, — эта привычка неосознанно перешла к нему от Тэхена, — он тихой поступью направился к двери, успокоил собаку и посмотрел в глазок. Взору предстало огромное по размеру лицо с пухлыми щеками и нервно бегающими глазами. Чонгук выдохнул и открыл дверь. — Ты… — начал вошедший парень, натирая маленькие кулаки, — Ты почему трубку не берешь?! — Извини, хен, — ответил тихо Чонгук, закрывая дверь. Чимин вздрогнул от этого «хен», потому что Чонгук почти никогда его так не называл, — Просто… Кажется, я снова умираю внутри. И только сейчас Пак заметил, как осунулось лицо его давнего друга, как расползлись мешки под глазами, и как тот слабо пытался держаться. Держаться, чтобы не дать слабину перед человеком, которому всегда был примером для подражания. Чимин, закусив губу, потянулся к Чонгуку: — Иди сюда, — и, встав на носочки, обнял, — Все будет хорошо, слышишь? — он стал нервно перебирать чужие пряди сальных волос, — Тэхен бы не хотел, чтобы ты так запускал себя, слышишь? А я? Ты знаешь, как я испугался, когда ты не взял трубку? Прошу, не делай так больше. Продержался два года, продержишься еще два, ясно тебе? Ты ведь Чон Чонгук. Ты ведь… Чимин запнулся, потому что над ухом раздался сдавленный всхлип, а чужие пальцы до побеления костяшек вцепились в его кофту: — Нет, — сквозь дрожь в голосе начал Чонгук, — Я не могу, — слезы покатились по его щекам, оседая и растворяясь на плечах друга, — Я не могу без него, Чимин-и, — почти на грани истерики. Сердце разрывало, и, благо, эту картину не могли рассмотреть другие. Чимин и сам весь сжался, сдерживаясь. Он тоже знал Тэхена, он видел его и говорил с ним. Они шутили вместе, пили и спали под одной крышей, а теперь всего этого не было. Тэхена больше не было. Он забрал с собой все хорошее, оставив Чонгука на растерзание душевным переживаниям. — Успокоился? — тихо спросил Чимин, когда чужие плечи перестали дрожать. — Прости, — послышался хриплый ответ, и руки Чонгука тут же отпустили Пака. — Я, — начал Чимин, но замешкался, — Не знаю, стоит ли говорить тебе об этом, когда ты в таком состоянии, — он протянул другу платок. Чонгук принял, поспешно прикрывая им свое побледневшее лицо. — Знаешь, мне вот интересно, как ты вообще умудрялся скрывать свои чувства от Тэхена? — Чимин прошел вглубь комнаты, с интересом осматриваясь. Ентан забегал у него под ногами, истерично виляя хвостом, — Это же было всегда так очевидно. Даже его мама знала, а он нет. — Я никогда не скрывал, — прохрипел Чонгук откуда-то сзади, — Просто для него нет грани между дружбой и любовью, такой вот он человек. От Чимина не ускользнуло то, что друг говорил о Тэхене в настоящем времени. От этого сердце снова сжалось до боли. Чонгук был единственным, кто до сих пор верил, что Ким вернется. — У тебя, — Чимин принюхался, — Ничего не сгорело? Чонгук вздрогнул, почувствовав наконец странный запах гари, который до этого не ощущал из-за слез, и кинулся на кухню, надеясь, что это все-таки ему показалось. — Сгорело? — спросил Чимин, из-за спины Чона всматриваясь в обугленное содержимое сковородки. — Сгорела, — ответил Чон, перебирая то, что осталось от яиц, вилкой, — Сгорела? — повторил, приходя в себя, — Она сгорела! — и радостно уставился на шокированного друга. — Ты меня пугаешь. — Почему же? — Чонгук переложил содержимое сковородки в тарелку и уместился за стол, — Будешь? — Вот именно поэтому и пугаешь, — съежился Пак, присаживаясь, — Какой нормальный человек будет радоваться этому? — указал на черное нечто в чужой тарелке. Чонгук улыбнулся одними уголками губ и посмотрел на нее так грустно, что сердце Чимина пропустило удар: — У Тэхена никогда не получается готовить нормальную яичницу. — Вот как… — Ты хотел мне о чем-то сказать, верно? — отвлек его Чонгук от внезапных грустных мыслей. — Ах, да. Тебе точно полегчало? — Чимин дотронулся до чужого лба рукой, — Температуры нет. — Не тяни. — В клубе «Route» сегодня выступает и раздает автографы… — не успел закончить, как его перебили: — Почему ты мне раньше не сказал?! Чонгук всю свою сознательную жизнь не слышал от Тэхена заумных словечек или крутых фраз, зато очень часто, по вечерам, слышал, как тот пел песни любимого исполнителя, намываясь в душе. В подростковом возрасте комната Кима была завешана плакатами кумира, некоторые из которых до сих пор хранились в коробке под кроватью. Чонгук помнил, что Тэхен мечтал заполучить автограф. Чонгук помнил. Помнил за Тэхена. — Держи, — Чонгук дал растерявшемуся Чимину ключи от квартиры, — Накормишь Ентана и закроешь дверь после ухода, ладно? — Ты уже…? — Да, — надевая кеды, ответил Чонгук из коридора, — Хочу взять автограф для Тэхена, — и, выйдя, хлопнул дверью. Чимин посмотрел сначала на одинокую тарелку, потом на Ентана, виляющего хвостом под столом, и спрятал лицо в руки. Никто, кроме Чонгука, не верил в возвращение Тэхена. Чонгук справится. Чонгук сможет жить один и дальше.