На закате в Ваканде

Max Richter — Sarajevo

Дождь прекращается внезапно — так же, как и начался. Скрываемое уползающими вдаль тучами солнце клонится к закату, и лёгкий ветерок, касающийся кожи, оставляет на ней табун мурашек. Природа ликует, пышет жизнью, но наслаждаться ею — как час назад — у Баки больше не получается. Ему кажется, что он вернулся к своим прежним временам, и для это потребовалось так ничтожно мало, что хочется рвать на себе волосы от бессилия. От осознания того, что он по сей день остаётся каким-то подобием карточного домика, где дунешь и он тут же разлетится куда зря, паршиво так, что не передать словами. Впрочем, описывать свои ощущения от прихода Наташи он не собирался — ни ей, ни кому-либо ещё. «Это личное. Это, чёрт побери, моё». Наташа наблюдает за его упрямым молчанием и будто окунается в прошлое. Она не знает, врождённая ли эта суровость или же приобретённая Баки с Зимним Солдатом, но на душе с каждой минутой становится всё тёплее — её Джеймс всегда был таким, когда задумывался. Он хмурится, ловя её изучающий взгляд, и отворачивается — пытку эту выдержать нет ни сил, ни желания. — Я не заставляю тебя вспоминать. — Неужели? — нервы Барнса на пределе. И он действительно не понимает, что здесь происходит, а, главное, для чего? — Тогда может стоит уехать? Наташа хмыкает из-за его спины — на эту реплику у неё уже давно подготовлен ответ, который Джеймсу не понравится. «Пускай, мне плевать». — Прости, но я не уеду. Не сегодня. Мышцы на его спине напрягаются, подбородок взметает вверх, взгляд упирается в стаю птиц, летящих высоко над землей, голос срывается на едва различимый шёпот — шёпот, который, как уверен Джеймс, Наталья разберёт без проблем: — Я не разрешал тебе оставаться здесь. — А разве я когда-то спрашивала разрешения? Точка невозврата пройдена — Наташа чувствует, что её откровенная наглость сотрёт остатки самообладания Барнса, и ей жаль, действительно жаль, что приходится действовать такими способами, но иначе вряд ли получится. Это они — такие как есть, и жестокость всегда окутывала их отношения тонкой нитью. Пусть и сейчас это случится. Пусть, наконец-то, случится хоть что-то. Но все ожидания Наташи рушатся, едва он оборачивается и тяжёлым взглядом буравит в ней дыру. Дыхание предаёт — столько боли и бессилия в нём она не видела очень давно. Быть может, что никогда. Его первая мысль — ударить, удавить и выкинуть прочь. Вторая — встать и уйти куда глаза глядят. Третья же, самая больная, самая отчаянная и рвущая на куски — сделать так, как хочет она, и пускай потом он провалится сквозь землю от воспоминаний и навсегда ушедшего времени, лишь бы она, эта наглая, беспринципная девчонка, поняла, что ничего уже не вернуть. Он — другой. Он сыграл слишком много ролей в чужих спектаклях, и отныне желает лишь одного — жить по своим правилам. — Оставайся, — кивает Джеймс и сокращает между ними расстояние, рассматривая её лицо, словно картину, пропавшую из музея столетие назад. Такой она и была — его утраченная любовь, бьющаяся где-то глубоко внутри, но не имеющая возможности выбраться наружу. Только её имя и обрывки фраз, всплывающих в голове так некстати. «Боже, как ты красива». В полной прострации Наташа наблюдает за тем, как он скидывается с себя мантию, оставаясь голым по торс — на месте бионической руки пустота, и почему-то это так больно бьёт меж ребер, что слёзы выступают на глаза. Она понимает, что сыграла с ним злую шутку — слишком злую для того, кто любит, но и он отплачивает ей тем же, рвёт в ответ. Не даёт одержать победу — как и всегда, борется до конца. Оставшийся на краю света один на один со своей законсервированной памятью и страхами, сейчас Барнс показывает ей, как пуст на самом деле, и что она натворила, придя сюда. — Остаёшься? — с вызовом кидает вопрос, кивая на себя, рыча от бессилия, — хочешь остаться с этим, Наталья? — Со всем этим, — выдыхает она, касаясь места, где бьётся его сердце. Расстояния больше нет. Границы исчезают — если таковые и были на самом деле, — и остаётся сделать лишь последний шаг. Джеймс проглатывает солёный ком, саднящий горло и тянется к её лицу. Её кожа нежна, и по пальцам буквально запускают ток. Двести двадцать вольт внутривенно. Наташа теряет контроль первой. Прикосновение разрывает в ней гранаты, и она покрывает его ладонь рассыпными поцелуями, хватается за неё, будто за спасительную соломинку и шепчет сквозь слёзы, скидывая все маски ниц: — Люблю тебя. Слышишь, люблю тебя, люблю. Голова начинает идти кругом — её руки обвивают шею, гладят торс, а он, будто каменное изваяние, застывает, не имея возможности ни приблизиться, ни отдалиться. Вот оно — настоящее распутье. — Посмотри на меня. Он исполняет просьбу механически — как машина, — чувствуя, как сердце начинает стучать всё быстрее и быстрее. Быстрее и быстрее. Быстрее. И. Быстрее. «Остановись же, чёрт побери!»       Но, вопреки ожиданиям, оно продолжает молотить всё внутри, и Барнс сдаётся. С силой притягивает к себе и целует. Что было до этого — не помнит, не знает, знать не желает в принципе. Его мир сужается до неё одной, и если Джеймс когда-то и хотел чего-то другого, то он фатально ошибался. Тело, сердце, разум его становятся заодно, будто единый механизм, наконец-то починившийся после продолжительного ремонта. Наташа зажигает в нём всё, что успело погаснуть за годы разлуки, и если это — не судьба, то фаталистам стоит пересмотреть свои догмы. «Она моя». Не помнит, но знает. Знает, что целовал так не раз, знает, что срывал одежду, изучал её тело, погружался в неё и тонул без остатка. Это — за пределами памяти. Это просто есть и было всегда, и Джеймс готов благодарить все религии мира за то, что Наташа, наконец, пришла. Чуть не прогнал. А если бы… ушла? Кажется, он говорит это вслух, потому что Наталья хрипло отвечает: — Не ушла, никогда больше бы не ушла. Взгляды сталкиваются, и впервые с момента их встречи его губ касается улыбка. — Я вспомню. — Я это знаю. Слова становятся лишними. Слова больше ни к чему. * Они находят друг друга спустя тысячи закатов и рассветов. Что говорить, восходы и закаты в Ваканде действительно уникальные.