На закате в Ваканде

Max Richter - On the Nature of Daylight

У Баки глаза изо льда и непроницаемой грусти. В них, кажется Наташе, могут тонуть миры и возрождаться галактики, но проблема в том, что тонет там она одна, и надежды на возрождение нет даже близко. Он ни черта не понимает, когда она порывисто прислоняется к его груди и мягко обнимает, выдыхая: — Наконец-то. В этом чёртовом «наконец-то» облегчение и боль всего мира. Баки не понимает, но на автомате обнимает Наташу единственной рукой, и словно молнией пронзает насквозь догадка, пришедшая к нему так катастрофически поздно: — Мы знаем… друг друга. Становится откровенно паршиво, когда она, отстранившись и даже не потрудившись глянуть в глаза, роняет: — Это долгая история, Джеймс. Это… не так просто. С их встречи не проходит и десяти минут, а обстановка уже накалена до предела: Барнс дышит невысказанной злостью, когда Наташа стыдливо отступает назад, проклиная себя за эту поездку и желание поставить всё на свои места. — Так начни, — собирая оставшиеся после её объятия силы, просит Барнс и, дабы привлечь внимание, сжимает тонкое запястье чуть сильнее, чем стоило. И ожидает он всего, кроме мягкого прикосновения её ладоней и едва слышного «хорошо» прямо в губы. Что-то в Ваканде неумолимо меняется с появлением Романофф: тучи сгущаются, заслоняя яркое солнце, и ощущение неминуемой бури одолевает душу. Баки чувствует — будет больно, но идёт вслед за ней к озеру, не веря, что смог так легко сдать свои позиции и оказаться в ловушке женщины, которую он, чёрт возьми, даже не может вспомнить. «Кто ты?» — Присядь, — просит Наташа, касаясь рукой сочной зелёной травы. Сердце бьёт по рёбрам с утроенной силой, а взгляд Барнса и вовсе сводит с ума, но приходится держаться, делая вид, что всё под контролем. Впрочем, её контроль длится совсем недолго. Джеймс берёт себя в руки первым и, тяжело вздохнув, говорит то немногое — или слишком многое — что понимает. — Стив не знает, что ты тут — никто не знает, кроме них, — он обводит рукой местность и хлопает себя по бедру — Наташа в знак согласия ухмыляется, устремляя взгляд к озеру. Барнс продолжает: — Ты приехала поговорить о чём-то личном, поговорить о чем-то со мной. И знаешь, я не могу понять одного… — Поэтому дай мне сказать, Джеймс, — резко обрывает она, и Баки замолкает, всем своим видом показывая, что готов к новой информации. Но он не готов. «Прости меня». — Шури сказала мне, что ты вспомнил немногое, и я знаю, что ты не вспомнил меня. Знаю, но всё равно приехала, чтобы напомнить, — она закрывает лицо руками и, чувствуя себя раздавленной, с усилием воли добавляет: — Чтобы ты вспомнил и понял. Можно? — Валяй, — бесстрастно отзывается Барнс, чувствуя, как внутри него расползается чёрная дыра; Наташа ударит, знает он, но только не своими приёмами, а чем-то большим — тем, что он может действительно не выдержать. Страх сжимает душу в тиски, дыхание подводит. «Хватит, Романофф». Наташа поднимает глаза к небу и, замечая невероятный по своей красоте закат, тонущий в грозовых тучах, опустошённо сообщает: — Мы познакомились в СССР, в Академии Красной Комнаты. Ты обучал меня — собственно, благодаря тебе я и стала Чёрной Вдовой. В общем, мы были счастливы, насколько это было возможно тогда, — она замолкает, и в нависшей тишине Барнс ощущает горечь и усталость; ему самому хочется выть, потому что это — правда. Чтобы знать это даже памяти не нужно — многозначительного взгляда Наташи достаточно более чем. — А потом тебя обнулили и увезли, чёрт пойми куда. — Беги и не оглядывайся, — вслух всплывают собственные слова, и Барнс сжимает единственную руку в кулак; гром гремит, вторя ему, нагоняя тяжести, которой и без того хватает им с головой. Наташа вздрагивает и, больше не чувствуя преград, снимает маску, которую приходилось носить перед всем миром. — Я выполнила, Джеймс, и я ненавижу себя за это. Дождь знаменует своё появление Всемирным потопом. — Пошли, — закрывая мантией и себя, и Наташу, Баки устремляется к хижине, что находится в метрах двадцати от берега. Уже через несколько мгновений, полностью промокнув, они оказываются там, где в последние несколько месяцев Барнс нашёл своё пристанище и успокоение. В его хижине совсем мало места, но зато она не пропускает влагу и вполне годится для скромного проживания. — Прости, у меня не царские хоромы, — он пожимает плечами, оправдываясь, на что Наташа отмахивается — ей приходилось бывать в местах куда хуже, чем это. Барнсу ли не знать. — Забавно, — стряхивая воду с волос, говорит она, — никогда бы не подумала, что мы с тобой окажемся в африканской хижине. Ему не кажется забавным ровно ничего — настолько растерянным и поражённым он не был с тех пор, как вновь повстречал Стива. А теперь она... Да, всё действительно паршиво. Барнс не помнит ни Наташу, ни Красную Комнату, вот только знать правду хочется до зубного скрежета. — Я не помню ни черта, — с досадой констатирует Барнс, плотно закрывая шторы, служащие своему хозяину и входной дверью, и окном одновременно. — И этому я даже рада. — Рада? — Да, — подтверждает она, присаживаясь на матрас и безотрывно смотря на Джеймса. Сейчас или никогда. — Я боялась, что ты вспомнишь сам и возненавидишь меня за то, что я промолчала, когда была возможность сообщить. Это признание словно укол: больно первые несколько секунд, а после становится безразлично и спокойно. До Барнса доходит — Наташа приехала, чтобы излить душу, расстаться с чувством вины и расквитаться с прошлым. Это прошлое он сам и, даже не зная подробностей их общей истории, Баки понимает единственное — нахер всё это. Нахер. — Думаю, ты сказала достаточно, — твёрдо сообщает он, чувствуя на себе её цепкий взгляд. Это пора прекращать. — Считай, что твоя совесть чиста, Романофф, я зла не держу. Наташа усмехается и устало прикрывает глаза, чувствуя, как силы её покидают. Он стоит над ней, как каменное изваяние, и не надо быть семи пядей во лбу, чтобы различить в изгибе его губ немое требование «уходи». Она принимает этот удар, продолжая: — Я ненавижу себя за то, что не ослушалась твоего приказа, Зимний Солдат, — она мастерски играет на струнах его души, и Барнс готов молиться кому угодно, лишь бы она встала и ушла восвояси, но, по всей видимости, Наташа плевать хотела на его желания, потому что поток слов не стихает. — Мне стоило биться за тебя, как это сделал Стив, а не бежать, надеясь, что всё связанное с тобой останется в прошлом. И я приехала сюда не за тем, чтобы очистить совесть — тебе самому не смешно? — Очень, — грубо откликается Барнс, но передает Наташе сухую куртку, замечая дрожь, то и дело пробивающую её. Она кивает в знак благодарности и он, ловя удачную паузу между её признаниями, вопрошает: — Так нахера ты приехала сюда? Может я и кретин без памяти, но мне на самом деле не ясна цель твоего визита. Рассказать о прошлом? Спасибо, я понял, что вкус у меня превосходный, — многозначительно указывая рукой на её силуэт, Баки закипает ещё сильнее. — А может мне нужно что-то сказать в ответ? Я бы и рад, но сама понимаешь, что с головой я не в ладах. Стой, — Баки расплывается в наигранной улыбке и тут же гасит её в горечи собственных слов, — я точно идиот! Наверно ты приехала, чтобы своими грёбаными историями разрушить то, что я создал? Если так, то поздравляю, Наталья, получается весьма недурно. «Наталья».       На момент в глазах становится тёмно, и в ушах шумит, словно голову огрели чем-то тяжёлым. Всего секунда, но в сознании мелькает нечто знакомое и важное. Она. Удар в лицо, синие маты, рыжие волосы. «Вставай, Романова, враги не дают поблажек. Или ты, или они — выбирай». Хижина возвращается, а вместе с ней и Наташа, замершая в нерешительности. Барнс опускается на пол и, встряхнув головой, сообщает: — Что-то произошло. Наташа понимает это и без слов. Наташа с осторожностью касается его плеча и говорит правду, которую Джеймс заслуживает: — Я приехала, потому что это не проходит. — Это? — чувствуя, как собранный из осколков мир снова рушится, спрашивает Барнс. Его разрывают противоречия: желание прогнать её сводит скулы, желание остановить время и оставить всё так, как есть сейчас, мешает дышать. И Наташа разрывает все желания и мысли на куски ответом: — Это.