Водоросли
4 марта 2018 г., 04:10
Единственный талант, какой у нее есть, — это смотреть на всю хуету, которую подбрасывает жизнь, с юмором. Но иногда это не срабатывает. И вообще-то очень обидно проебать единственный талант вот так, по глупости.
То утро она помнит слишком, наверное, потому, что до конца не верилось, что оно все-таки настанет — первое ее утро без улыбки. Или хотелось, чтобы, если и настанет, то началось с чистого листа. Но подсознание услужливо подсказывало болью под лопаткой, что лист замаран чем-то крайне хреновым. А еще ощущением, что глаза лучше не открывать, поскольку может прилететь если не по лицу, то очень нехорошим воспоминанием в голову.
В голову, как мухи в раскрытую форточку, в то утро лезло все: от новостей о свадьбе бывшего и часа сидения и всматривания в никуда в попытке переварить эту новость до откуда-то взявшейся подлой мысли, что теперь и жить-то больше незачем…
И вот тут чувство юмора делает запоздалый книксен. Потому что, конечно, смешно, но как-то прям до слёз.
Зеркало безжалостно демонстрирует тридцатилетнюю женщину с липким и вспухшим от слез лицом, явно не в форме, и в жизни которой нужно срочно что-то менять.
Менять –это, конечно, хорошо… Но, видимо, сменить место дислокации с кресла на диван и сменить кофе в кружке на чай — это несчитово.
Конечно, она не забыла его, не остыла к нему, глупости какие! И до сих пор в каждом прохожем отмечала для себя его черты: у этого так же немного кучерявятся мочки ушей, а у того такая же привычка сминать сигарету перед тем, как закурить… И на аромат его парфюма в толпе до сих пор срабатывал рефлекс поворота головы, как у собаки Павлова. И все это сплеталось в какую-то страшную и странную цикличность, из которой без посторонней помощи просто не выбраться.
Нужны были меры кардинальные, тотальная перезагрузка. Нужна была зима. Потому что зима — это важнее, чем все думают. А на юге зима — слезы одни. Ее так и называют здесь — «заплаканной». Потому что если даже и выпадет за зиму снег с утра, покроет землю долгожданным белым пушком, то к обеду уже побегут ручьи, и снег растает как сахар на горячей сковороде и впитается в землю блестящей карамелью. И зима закончится. И дети, да что там, и взрослые тоже, ушедшие с утра в школы и на работу с предвкушением того, как они выйдут вечерком покататься на санках по морозцу и поиграть в снежки, разочарованно и удрученно смотрят из окон своих классов и офисов на это предательское отступление зимних войск.
Зима обязательно должна быть. Она ведь не случайно закрывает всю слякоть и грязь белым саваном, хороня, погребая старое, — она начинает жизнь на земле с чистого листа, и человека это тоже касается. Ее морозный воздух выстуживает, выхолаживает из головы прошлые мысли, думы и обиды, от которых так устаешь за год, очищает место для всего нового, обязательно счастливого.
А такие, как она, южные жители, так и остаются с грузом прошлого, так и волокут за собой воз этого «добра» в новую весну. Это несправедливо! И она ворчит по этому поводу каждую свою южную нелепую зиму, но на ядовитые предложения поменять климат, раз уж такая любительница зимы, гордо помалкивает, потому что ни за что не променяет терпкий запах южных степей и соленый прибрежный воздух ни на какую другую землю.
И в то утро ей нужна была зима. И нужен был чистый лист. И немного уединения. Чтобы прислушаться к себе самой и услышать что-то важное, что никак не может достучаться и докричаться оттуда, изнутри. И в то утро она кинула в сумку варежки, усилием воли буквально за шиворот затолкала самое себя в вагон. И вот уже мерное постукивание поезда укачивает ее сомнения, унося подальше от проблем, разочарований и невыплаканной обиды.
Из попутчиков — никого. Пережитые накануне волнения вот-вот грозят вернуться вместе со слезами, но спасает пейзаж за окном, который решительно меняется: на смену сырым и пегим степям приходят горы, поросшие хвойным лесом, и вот уже поезд бежит по самой кромке моря. А море бушует, снопы соленых брызг еще немного — и долетят до вагонов. Волны обнажают скользкие скалы, открывая их поросшие тиной тайны. Прибрежные водоросли тянутся за водяными валами, пытаясь вернуть их в пучину, не пуская, не отдавая их берегу.
И ей думается, что вот так же и человеку, который решительно уходит от своей любви, пытающаяся его вернуть вторая половинка кажется такими же водорослями, тянущимися за ним. Когда-то она просто не захотела казаться любимому скользкими водорослями, не стала жутко тянуться за ним из пучины прошлых, пусть и счастливых, но уже умерших отношений. Следствие ее тогдашнего выбора — нынешнее плачевное положение. Потому что водоросли так и остались жалкими и любящими.
Примерно на мысли, что водорослям самое место в пучине, и если выпрыгнуть сейчас на полном ходу из поезда, то есть шанс оказаться там и замереть навсегда, в купе стучатся, и проводница жизнерадостным голосом провозглашает:
— А к вам попутчики! До самого места назначения!
И трое мужчин с огромными рюкзаками и терпким запахом перрона, смешанным с сигаретным дымом и мятными конфетами, вваливаются в купе.
Её отец называет таких людей «геологами прохладной жизни». В его голове никак не укладывается, что люди могут жить нестабильной кочевой жизнью — ни дома, ни кола, все время в разъездах, ночевки в палатках и перекусы консервами. А ей кажется, что такие увлеченные люди — самые счастливые на земле.
Когда пухлые рюкзаки, наконец, засунуты под сидения, а «геологи», оказавшиеся, кстати, всего лишь любителями активного зимнего отдыха, устроились на сидениях, один из них, чернявенький и бородатый, с сияющими синими глазами, как самый хозяйственный, выгружает на стол традиционный в поездах «перекус»: кружки с кипятком, нарезанную толстыми кружками колбасу и суровый зернистый хлеб.
— Угощайтесь, красавица! — приглашает он и вручает ей пластиковый стаканчик с резко пахнущей малиной явно алкогольной жидкостью. Малиновая настойка его мамы, как убедительно поясняет он, — вещь совершенно незаменимая холодной зимой.
Его друзья перебрасываются шуточками насчет своего практичного товарища, который — какой молодец! — даже влажные салфетки не забыл с собой взять в экспедицию, и теперь руки можно не мыть после разделывания убитого медведя. А чернявенький заставляет выпить настойку до дна, приговаривая, что медведей они убивать не планируют.
Малиновая настойка свое дело знает: хандра улетучивается, уступив место чувству юмора. Воодушевленный успехом маминого рецепта «геолог» тут же вручает еще одну бутылочку в качестве сувенира.
А дальше — темный слякотный перрон, а снега нет и в помине. Мокрый асфальт нарядно, как ему самому, наверное, кажется, поблескивает в свете редких фонарей, и ему вторят промокшие вывески. Ветер пробирает, а с неба мелко сеет какой-то нерешительный дождик.
Отель сияет огнями в ночной темени, влечет теплом и уютом, но в холле шумно и многолюдно: носятся дети всех возрастов с криками, гиканьем, каким-то неподражаемо диким хохотом. И ни зимы, ни уединения не видать ей, судя по всему, как и счастья в личной жизни.
Услужливые таксисты понимающе курят на стоянке, и один из них предлагает отвезти. В зиму. И в уединение.
— Есть такое место! — обещает седовласый товарищ. — Более уединенного придумать сложно. И более заснеженного тоже. Но туда если ехать, то прямо сейчас, потому что к утру пойдет снег, и потом ни туда, ни оттуда ни один транспорт неделю минимум не доберется.
Такая перспективка, конечно, пугает, но, с другой стороны, она ведь на это и рассчитывала, правда? К тому же таксисты склонны преувеличивать.
Крохотный коттеджный поселок Чатыр-Аюн на краю горного каньона — даже навигатор не слыхал о таком. И что тогда двигало ею, человеком, старательно избегающим любого экстрима в своей жизни и старающимся держать все под контролем? Видимо, Судьба, хотя сумку в багажник седовласого таксиста она ставит самостоятельно, и просит отвезти себя туда как можно скорее тоже лично.
Таксист, по совместительству владелец Чатыр-Аюна, машет рукой куда-то в сторону клубящегося на склонах гор тумана:
— Вон там Чатыр-Аюн. Аномальное, между прочим, место!
И если он пытается ее этим напугать, то у него получается. Аномалии — это прям крайне не её.
— Когда в горах бушует буря, лавины и метели, когда вокруг буйствует стихия, это местечко остается нетронутым, как у Деда Мороза за пазухой, — продолжает он пояснения.
— О, такая аномалия мне нравится, — хихикает она.
— Да, до сих пор не могут разгадать, в чем тут дело, — подхихикивает таксист. — Вокруг непогода плотным кольцом, а вокруг Чатыр-Аюна как будто кто-то круг магический защитный начертил, знаете? Там ни ветра, ни бури — красота и тишина.
— Круто! — она пытается разглядеть в усиливающемся снегопаде хоть что-то.
— Но если ты оказался в этот момент в Чатыр-Аюне, то сидишь в заложниках у этой крутоты: ни туда, ни оттуда никакой транспорт не прорвется. И пешком не уйти, — таксист, видимо, решает дожать ее все-таки до микроинфаркта. — Опасности никакой, полное насильственное уединение. Не испугал я вас?
— Нет, что вы! — она ежится. — Всю жизнь мечтала побыть в заложниках у природы.
— Да вы не бойтесь, дольше недели это обычно не длится. А вы ж как раз на недельку?
