Убийца

Эмили была яростью во плоти. Меган видела ее холодное спокойствие во время обсуждения последующих действий, а потом до нее долетали слухи о жестоких массовых убийствах, и ей становилось тошно. Эмили не боялась крови. Она будто пыталась сделать так, чтобы ее пролилось как можно больше. Будто от этого ей становилось легче. Меган не лезла ей в душу. Права не имела после всей пережитой Эмили боли. Она чувствовала себя виноватой в том, что Эмили стала такой. Она пугала. Она напоминала Меган себя из прошлой жизни. Той Меган, которая только-только получила силу и перестала ощущать себя слабой и забитой. Меган прекрасно знала, как легко потеряться в этом сладостном ощущении, особенно когда вместе с ним тебя точит ненависть на весь мир. Меган знала, как это. Но еще она знала вот что: в свое время у нее не было, за что бороться. А у Эмили — есть. И за это она будет рвать глотки и проламывать грудные клетки, не задумываясь. Она тоже теперь убийца. Один раз убийца — всегда убийца. Меган знала, что Эмили уже не исправить. Ее сломали очень давно и не без участия самой Меган. Сломали, а по кусочкам заново она собирала себя сама. Эмили не страдала по этому поводу. Ей не снились кошмары с убитыми. Ей не снилось, что она тонет в крови. Когда-то Меган тоже не мучилась снами. Когда-то, в другой жизни и под другим именем, все для нее было проще. Жизнь была прекрасна и легка, когда жизнь чужая измерялась в монетах. Сейчас все иначе. Сейчас — душные кошмары, задымленная комната и пропахшие тем же дымом одежда, кожа, волосы. Сейчас — забитые пустыми бутылками ящики, которые Меган все не соберется выбросить. Эмили видела все это. И молчала. Они вообще мало разговаривали друг с другом. Они сидели рядом, дышали одним воздухом, и Меган часто задумчиво скользила взглядом по чертам ее лица, стараясь, впрочем, не засматриваться. Как оказалось чуть позже, не засматриваться было бесполезно. Эмили все решила за них обеих, и Меган ничего не смогла сделать против. Может, потому что Эмили из кровавого жестокого вихря превратилась в воплощенную нежность, смешанную с некоторой робостью. Поначалу. Началось с тихого «Меган», оброненного совсем близко сзади. Эмили, как оказалось, стояла вплотную, дышала в затылок, а Меган ведь даже не слышала, как она подошла. Она закрыла глаза. Попыталась вдохнуть, хотя это отчего-то далось ей нелегко, ведь Эмили стояла так близко, а ее дыхание теперь ерошило волосы. Меган повернулась к ней лицом, заставив себя двигаться. И Эмили ее поцеловала. От нее пахло дешевым мылом, а не кровью. Еще пахло дымом, пусть Эмили и не курила. Она пропиталась этим запахом, находясь рядом. Для Меган она пахла домом, и от этого что-то сладко скручивало под самой грудью. Целовала Эмили медленно. Трогала робко, ласкала пальцами затылок и перебирала короткие волосы. У Меган мурашки ползли по спине. Она не ощущала ничего подобного десятилетиями, и теперь сдавалась слишком легко, хотя обещала себе, что никогда не вляпается в это снова. Но терпеть сил не было. Сил оттолкнуть не было тоже. Ей было нечем дышать, а Эмили тесно жалась к ней, ища тепла. Она обнимала за плечи, ерошила волосы, а Билли только и могла, что единственной рукой крепко обвить ее талию. Меган поняла, что ей тепла хочется тоже. Эмили отстранилась. Она не отодвинулась далеко, стояла вплотную. Руки не убрала, только чуть переместила, сомкнув их в замок у Билли за шеей. Та сместила руку так, что теперь ее ладонь просто лежала на ее талии. Эмили опустила голову, прикрыла нижнюю половину лица, будто стеснялась. Меган молчала. Ей не хотелось говорить. Не хотелось думать. Хотелось только еще, и чтобы это никогда не заканчивалось. Сердце билось тягуче, медленно, но очень ощутимо. Эмили убрала руку от лица, пошевелила губами, будто что-то хотела сказать, но в итоге промолчала. Меган пыталась сообразить. Безуспешно пыталась вспомнить о том, что зареклась заниматься чем-то подобным с кем-либо. Но не поддаться Эмили было просто нельзя. — Нам пора, — шепнула Меган едва слышно Эмили в губы, и та кивнула ей. В этот раз новостей о массовых убийствах не было. Эмили вернулась без крови на одежде, пусть и мрачная, как будто путь без убийств огорчал ее. В ту ночь Эмили пришла к ней. На узкой скрипучей койке вдвоем было неудобно, но жаловаться не приходилось. Меган вспомнила, как приятно это — лежать с кем-то, дышать одним воздухом и доверять настолько, чтобы заснуть в руках другого человека. Меган проснулась раньше. Села, ноги опустив на холодный пол, и закурила, сгорбившись и локтем упираясь в колено. Эмили проснулась через несколько минут. Она села тоже, кровать под движениями заскрипела. Ее холодная рука (руки у Эмили всегда были холодными) легла Меган на плечо. Та повернула голову вбок, чуть отклоняясь назад. Эмили помедлила и подвинулась ближе, голой грудью прижимаясь к обнаженной спине. Эмили казалась очень холодной. Или дело было в том, что это Меган никогда не мерзла, всегда была горячей, как печка. Эмили щекотно ткнулась в ее шею носом и шумно вдохнула. — Мне не хватало этого, — шепнула она едва слышно. Меган не ответила. Ей вообще не хотелось говорить с Эмили. Хотелось только чувствовать. Эмили на разговоры тоже не тянуло. Но недосказанность, повисшая между ними, ощущалась почти физически. Она была душной и мучительной. А Меган никак не могла решиться исправить это. Она задумалась об этом сразу же, после первого же поцелуя, но молчала, будто надеялась, что проблема решится сама собой. Так она молчала дни напролет, но не забывала ни на мгновение о том, какой секрет хранит. Она чувствовала, что вот так обманывает Эмили этим молчанием, но нарушить это тепло не было сил. Пугливо Меган думала о том, что влюбилась. В Эмили тяжело было не влюбиться. Но еще больше ее пугала мысль о том, что в нее, возможно, тоже влюблены. Меган больше всего в жизни боялась вновь быть любимой. У Эмили во взгляде читалось нечто такое: ощутимая теплая ласка. Когда их сотрудничество начало подходить к концу, Меган поняла, что не может больше ее обманывать. Уже скоро Эмили вернет себе трон. Они никогда больше не увидятся. Меган бы, как и любому другому человеку, хотелось, чтобы о ней запомнили нечто хорошее. Но обманывать Эмили и дальше — преступно. Особенно тогда, когда она смотрит так мягко, так нежно и так… влюбленно. Так, как Меган не заслужила. Решиться наступить на горло собственным чувствам сложно. Сделать Эмили больно снова — еще сложнее. Но иначе больше нельзя. Начать разговор тяжело. Потом — уже проще. Билли Лерк — имя горчит на языке, но в то же время в нем — вся ее жизнь. Эмили поменялась в лице, когда услышала дальше. Билли подумала, что вот она — ее смерть. Сейчас ее убьют. Сейчас ей вырвут сердце. Перережут горло. Задушат. Все и сразу. Пусть. Эмили смотрела на нее дикими сухими глазами. Они стали совсем черными. Как Бездна. На мгновение неярко вспыхнула метка — холодно, опасно. И тут же потухла. Эмили резко выдохнула и сделала шаг назад. Она стала похожа на дикого зверя, еще не знающего, нападать или бежать. Драть горло или спасать собственную душу. Вместо ярости мелькнуло в ее глазах что-то иное. Боль. И Билли стало больно тоже. Билли лишь смотрела. Молча и бездумно, пытаясь поймать хоть отголосок мысли, но в голове было пусто. Пусть. Пусть Эмили сделает хоть что-то. Пусть уже накажет. Пусть уже принесет справедливость. Билли всегда верила в принцип «око за око». Она знала, что так правильно. Умирать страшно не было. Было только горько и больно, что все вышло вот так. Было больно терять обретенное и такое нужное. Больно разочаровывать Эмили. Эмили, которая подарила ей несколько замечательных ночей и много новых (или хорошо забытых) страхов. — Ты… помогла Дауду убить мою мать. Эмили сомкнула губы. Билли закрыла глаза, длинно вздохнула и открыла снова. Дышать стало так тяжело. На грудь надавило. Будто вот-вот ее что-то проломит. Умирать страшно не было, страшно было смотреть Эмили в глаза, но Билли смотрела. Заставляла себя смотреть. Мысль, наконец, появилась. Только одна: она заслужила это. Это — ее наказание. — Я хочу сказать, что ненавижу тебя, — сказала Эмили негромко. Глухо. С горечью, которая оседала на языке. Разбито. — Но я не могу. У Билли внутри оборвалось. Эмили смотрела теперь так, будто искала повод ненавидеть, но не могла его найти. Она отвернулась. — Мы больше не увидимся, — сказала она. — Прощай. Я сама доберусь. Билли опустила глаза на черную воду.