Солнышко

Такси доехало до аэропорта за 10 минут, благо, тот находился совсем недалеко, и Чонгук, заплатив так, как и обещал, выскочил из машины. Сердце бешено стучит, все вокруг, казалось, замерло. Есть только большие часы, счетчик на бомбе, цифры на котором со скоростью света приближаются к нулю. А еще есть Чонгук и есть Юнги — больше ничего. Мира нет, солнца нет, воздуха нет — совсем ничего. Для Чонгука ничего больше не появится, пока он не увидит Мина и не возьмет его за руку, чтобы больше никогда в жизни не отпускать. Чонгук бежит вперед, к автобусам, отъезжающим к самолетам, потому что Мин уже сел в один из них и едет к этой огромной машине, которая вот-вот умчит его совсем далеко и заберет у Чона возможность дышать. А ему так сильно хочется жить. Кажется, кто-то кричит, что выходить на площадку нельзя, и надо дождаться следующего автобуса, но Чонгук расталкивает девушек в форме и бежит вперед, за едущей машиной. Нельзя позволить ему улететь, пусть он погибнет здесь, черт возьми, под колесами этих огромных рукотворных мертвых птиц, но он не должен дать Юнги улететь. Он еще не сказал самого главного, ни разу после того, как попал в эту чертову аварию. Он еще не сказал, как сильно на самом деле любит, и не принес ту тысячу извинений, которую должен на самом деле, потому что облажался по полной уже тысячу раз, уже тысячу раз ранил в самое сердце и даже не спросил, болит ли, даже этого не заметил. Автобус уже далеко впереди, но вот он наконец остановился. Люди стали выходить на улицу и подниматься по трапу вверх, а Чонгук подбежал ближе и, невзирая на обративших на него внимание работников, закричал, увидев в толпе знакомую светловолосую фигуру, уже готовую исчезнуть фигуру.  — Юнги! Юнги-и! Юнги, это я, Чонгук! Мин остановился на последней ступеньке и удивленно посмотрел вниз, на запыхавшегося парня в черной куртке и такими же смольно-черными глазами.  — Юнги, пожалуйста, не улетай, я очень сильно тебя люблю! Прости меня, Юнги! Мин с удивлением на лице постоял еще немного в проеме, а после, словно очнувшись от оцепенения, поправил куртку и скрылся за раскрытой дверцей самолета. Чонгук обессиленно осел на землю на том самом месте, где и стоял, замечая на себе взгляды всех этих людей, что тоже собирались улететь вместе с Мином в тот далекий город. Он осел на землю, закрыв лицо руками, и заплакал. Он ушел, ушел, не простил, не услышал. Он больше не придет. Чонгук рыдает навзрыд, потому что его больше никто не назовет солнышком так ласково, как это делал Юнги, потому что теперь он никогда не почувствует его волшебного запаха и не менее волшебной любви. О нем больше никто так не позаботится, никто больше не станет изо всех сил стараться приготовить что-нибудь вкусненькое, никто больше не пожалеет, никто не выслушает и не поможет… А еще Чонгук никогда не извинится. Он никогда больше не сможет сказать, что очень сильно любит, он не поблагодарит за жизнь, потому что это Юнги подарил ему жизнь, он подарил ему ноги, он подарил ему все, что было. Чонгук никогда больше его не обнимет, не узнает о его проблемах. Он бы мог продолжать искать его и в Тегу, но это же Юнги, он пропадет, исчезнет бесследно, и никто не будет способен его найти, если он не захочет. А он не хочет. Он ушел, ушел, и больше не придет. Чонгук все плачет и плачет, а в самолет уже зашел последний человек, и проводницы собираются закрыть дверь. Чон задыхается на этой чертовой земле, и даже работники с какой-то, казалось бы, совершенно несвойственной им жалостью смотрят на него, не трогая и позволяя выплакаться. Тут кто-то спускается вниз и подходит к парню. Чонгук не видит его сразу, но зато отчетливо чувствует запах, и, пытаясь избавиться от застилающих глаза горячих слез, словно слепой котенок тычется носом в грудь человека, только что севшего на колени перед ним и протянувшего ему ту руку помощи, в которой он так сильно нуждался.  — Юнги… Голос Чонгука охрип от криков и рыданий, и сейчас он чувствует адскую усталость, как-то очень внезапно накатившую, и потому хочется комочком свернуться на коленях у подошедшего и заснуть, но здесь, к сожалению, не время и не место, к тому же, Чонгук еще не сделал самого главного.  — Прости меня, Юнги… Он чувствует, что его, все еще всхлипывающего и плачущего по инерции, прижимают к себе и гладят по голове, успокаивая. Страшно себе вообще представить, что он бы мог больше никогда такого не почувствовать, не испытать.  — Сейчас приедет такси. Ты поедешь домой, Чонгук-а.  — Мы… Мы поедем… Пожалуйста, мы… Мы поедем. Чонгуку не нравится этот тон. Нет, ему не не нравится, он его очень боится. Юнги отлично умеет маскировать свои эмоции, когда самая буря в душе уже немного да улеглась, и наверное, он именно это сейчас и делает, но, несмотря на то, что он сейчас обнимает и ласково гладит по голове, он говорит холодно.  — Чонгук, — Мин с ноткой снисходительности и некоего сожаления в голосе произносит. — Я не стал для тебя тем, кто мог бы действительно спасти тебя. В этом нет ничьей вины, но нас больше не может быть. Не чувствуй себя обязанным мне чем-то. Я все делал потому, что любил, и сейчас поступаю так же.  — Нет, нет, пожалуйста, не бросай меня, Юнги, умоляю, я не выживу! Я был полным дураком, идиотом, мудаком, сволочью, я вел себя как придурок, я тебя не ценил, я не понимал, как я сильно тебя люблю. Прости меня, солнышко, прости, я очень люблю тебя! Я очень ошибался. Ты подарил мне мир, ты все мне отдал, позволь мне сделать то же, я больше никогда тебя не обижу, я обещаю, я виноват, прости, прости, но не бросай меня, я хочу жить, я тебя люблю… Из уст Чонгука льется не очень разборчивый поток слов, и он все еще плачет, он боится отпустить, он не хочет отпускать, все внутри него горит и жарится на адском костре, его сердце разрывается на части, и ему так больно, потому что Юнги уходит, исчезает, растворяется.  — Я ушел к Чимину ночевать, я полный идиот, но ты неправильно понял, между нами ничего нет, я просто… Прошу, поверь мне, я только тебя люблю, мне никто больше не нужен, совсем никто. Он меня просто обнял тогда, без намека, не думай, что я люблю его, мне нужен только ты, солнышко, не уходи.  — Чонгук-а, пойдем, такси. Поздно уже, надо домой.  — Ты поедешь со мной? Пожалуйста, Юнги, умоляю, поедем… Это не только мой дом, я там без тебя жить не смогу…  — Хорошо, хорошо, поеду, — Мин ответил, чтобы все же заставить Чона подняться с земли и не устраивать сцену на глазах у кучи собравшихся вокруг людей. Те не мешали, и Юнги искренне надеялся, что потому, что они все понимают. — Пойдем. Чонгук, отчаянно цепляясь пальцами за минову толстовку и не собираясь отлипнуть от него хотя бы на секунду, плетется следом за ним, плохо соображая и почти ничего не видя перед собой. Юнги идет по аэропорту, ловя на себе чужие взгляды, и чувствует смущение. К счастью, до машины совсем недалеко, и он может уже спустя пять минут наконец погрузить тушку Чонгука на задние сиденья и усесться рядом. Чон тут же забирается к нему на колени, утыкаясь носом в грудь, и засыпает, потому что последней ночью спал совсем плохо, а после бегал по городу в поисках своей жизни. Юнги тяжело вздыхает, кладя руку на его голову и перебирая черные волосы. Он честно не знает, что делать дальше. Он услышал эти слова Чонгука, и теперь его сердце кричит, просит не уезжать, но разум все еще продолжает нашептывать: «После всего, что было?» Он совсем не знает, как поступить, но сейчас ему приятно чувствовать Чонгука рядом с собой, а еще парня очень жалко. Юнги решил, что отвезет его домой и пока что переночует там, а после решит, что же делать дальше. Чонгук же схватился мертвой хваткой за минову одежду и не отпускает даже во сне. Его разум одурманен после долгих рыданий и самокопания, приведших к тому, что мир сейчас немного трясется из-за того, что они в машине, а еще к тому, что вокруг пахнет Юнги, и он сам, реальный, самый настоящий, так близко, и никуда не исчезает, хотя бы пока. Чонгук похож на невинного младенца, и в Юнги просыпается какая-то странная, необъяснимая нежность, когда он видит, как парень во сне цепляется за его толстовку, пододвигаясь все ближе и зарываясь носом в толстую ткань. Мин очень-очень сильно хочет его любить и боготворить. Чонгук ужасно сильно хочет спать, но он все же не засыпает, стараясь не упустить ни единого момента этой близости. Он смотрит из-под прикрытых век на Юнги, практически ничего не видя, но довольствуясь уже только одними смутными очертаниями. Не хочется дать Мину понять, что Чонгук все же не забылся сном. Чону так стыдно. Ему даже страшно думать о том, что он делал, и этот страх еще не прошел, не пройдет, кажется, никогда. Он зажмуривается, еще сильнее прижимаясь к Юнги, когда вспоминает, что его самый-самый любимый в жизни человек вынужден был рассказывать о своих проблемах другу, а не Чонгуку. Хосок сказал, что знает обо всех его мучениях, а Чон даже и не подозревал. Да что он за парень такой отвратительный? Боже, как стыдно…

***

Юнги помог Чонгуку, совсем сонному, выйти из машины, и добраться до квартиры. Мин проводил его до кровати, решив, что тот сейчас же уснет, избавив его от необходимости разговаривать, но Чон намертво вцепился в толстовку парня.  — Не уходи…  — Чонгук. Я лягу на кухне.  — Нет. Ты ляжешь здесь и выслушаешь меня. Я очень сильно хочу извиниться, Юнги…  — Чонгук… Я правда очень устал. Я все прекрасно понимаю и никого ни в чем не обвиняю, я понимаю, что… Ну, не сложилось у нас, ничего, бывает. Чувства ведь меняются.  — Они не поменялись. Мои не поменялись… Твои не поменялись.  — Давай прекратим этот разговор.  — Юнги, я серьезен, — Чонгук, превозмогая сонливость и усталость, сел, подобравшись ближе к краю кровати, где сидел Мин, и уткнулся лбом в его спину, продолжая говорить. — Я думал только о себе. Я не смог дать тебе понять, насколько ты для меня важен, и как же я чертовски сильно люблю тебя. Я вел себя ужасно, признаю… Ты столько для меня сделал, и мне никогда не отплатить тебе долг, но… Прошу, не забирай у меня жизнь, которую недавно подарил. Я правда очень, очень сильно люблю тебя, солнышко. Ты все, чем я дорожу. Я люблю тебя, Юнги. Мин так хочет удержать на своем лице маску, которую не так давно надел, но от этих слов она срывается, оголяя правду, и он со слезами на глазах поворачивается, дрожащим голосом спрашивая:  — Правда?.. Чонгук кивает, совсем слабо улыбаясь, и в душе ликует и расслабленно вздыхает, когда Юнги позволяет его губам накрыть собственные. Чон целует совсем нежно и трепетно, так, как только может, потому что чуть не потерял, чуть не умер. Мин все еще медлит, разрываясь между желанием прикоснуться губами к чонгуковой шее и боязнью сделать это, потому что однажды он уже обжегся при подобной попытке. Чонгук же прижимает его ближе к себе, кивая и позволяя сделать это, и Юнги целует, выцеловывает каждый миллиметр, и ему кажется, что кожа парня самая ровная и бархатная, какой она только вообще может быть, и он не чувствует и не видит этого созданного ужасным огнем уродства. Он нежно целует, спускаясь к ключицам, а после обнимает, утыкаясь носом в шею. Чонгук не может скрыть того, что это все же приятно, и едва ли не мурчит в ответ, поглаживая парня, наконец-то расставшегося со своей маской, по голове.  — Солнышко, давай поспим, уже совсем поздно. Юнги молча кивает. Чонгук укладывается, обнимая Мина, прижавшегося к нему, и целует его за ухом, снова шепча:  — Прости меня. Я люблю тебя. Очень, очень сильно.  — Я простил. И я тоже… Очень, очень сильно люблю. Чонгук наконец-то закрывает глаза, проваливаясь в сон и вдыхая родной запах. Эта ночь кажется особенно чудесной. Такая необыкновенно тихая, что слышно негромкое миново дыхание, и темная, потому что парню видны только очертания его волшебного тела. Теперь он все наверстает, все исправит. Он станет лучше, он станет достойным Юнги. Он его действительно очень сильно любит.

***

 — Доброе утро, солнышко. Юнги широко улыбается, когда Чонгук произносит эту фразу, и, отчего-то внезапно смутившись, почувствовав прилив теплоты и нежности, накрылся одеялом, оставляя в зоне видимости Чона только глаза.  — Доброе утро, — произносит он из-под одеяла приглушенным голосом.  — Выспался?  — Да, а ты?  — Тоже, — Чонгук помедлил, а после все же добавил. — Я не мог сомкнуть глаз, когда ночевал у Чимина… Я думал только о тебе. Мин молчит, не зная, как на это ответить.  — Пожалуйста, расскажи мне, как ты жил. Я совсем ничего не замечал, я не думал о том, как тебе было плохо. Я хочу обо всем узнать…  — Гуки, все нормально, — голос Юнги становится грустным.  — Нет, пожалуйста, расскажи мне. Я говорил с Хосоком, знаешь, он открыл мне глаза, он рассказал, что тебе было больно. Я… Я так виноват… Чонгук берет Мина за руку и целует его пальцы, глядя в глаза.  — Я только недавно понял, как много ты для меня сделал, и чего тебе это стоило. Я все прекрасно помню, помню, как я восстанавливался, помню, как ты впервые прибежал в больницу и сидел со мной точно так же, держа мою руку, ты помнишь? Я помню, как вел себя как последниий мудак и капризничал хуже младенца. Я тебя очень сильно обидел, солнышко, я дал тебе повод усомниться в моих чувствах, я поперся к этому Чимину, я совсем о тебе не думал. Ты ведь все это помнишь…  — Как я мог забыть, — проговаривает Мин, глядя в потолок. — Я помню каждую секунду…  — Прости меня, — вообще-то Чонгук не собирался плакать, но у него глазах снова слезы, и он прижимает руку Юнги к своей щеке, целуя, и снова и снова просит прощения.  — Я давно тебя простил, солнышко, — Мин ложится ближе, когда Чон начинает выглядеть совсем как потерявшийся котенок, нуждающийся в ласке и заботе. — Все осталось в прошлом. Сейчас ты здоров и все понимаешь, и это главное.  — Я даже умудрился испортить это утро.., — полунасмешливо, полужалобно сказал Чонгук, утыкаясь носом в минову грудь.  — У тебя будет еще не одно счастливое утро со мной, я надеюсь.  — Конечно, — закивал Чонгук, поднимая голову и глядя Юнги в глаза. — Теперь каждое наше утро будет счастливым, обещаю. Мин улыбается, целуя в лоб, и не без удивления наблюдает за тем, как Чонгук поднимается повыше, подставляя свою шею.  — Поцелуй меня, пожалуйста… Юнги прекрасно помнит, что Чон, вообще-то, от поцелуев в шею буквально растекается и млеет, так было всегда, раньше, до аварии. А сейчас парень смущенно смотрит на Мина, не в состоянии справиться с тем, что теперь некогда бывшая нежной кожа изуродована огнем, и Чонгук чувствует себя виноватым и недостойным прежних поцелуев даже сейчас и даже за это, но Юнги целует, нежно, проходясь по каждому сантиметру, наслаждаясь тихими-тихими стонами, все-таки у Чонгука вырывающимися.  — Ты прекрасен, — говорит Мин, выцеловывая ключицы, а Чонгук прикрывает глаза от удовольствия и, все-таки прервав парня, начинает целовать и обнимать его сам, потому что теперь очень боится обидеть и потерять, да и вообще Юнги категорически не хватает, и, кажется, никогда не хватит, потому что он просто невообразимо волшебный, невозможно прекрасный, и это вообще невозможно выразить словами, но Чонгук обязательно попытается. Он обязательно подарит ему ту самую сказку, в которую Юнги так сильно хочется верить. Он станет для него самым-самым лучшим солнышком.