it's all for you

      Дождливый день, не предвещающий ничего хорошего, длился будто вечность. Бэкхён, листая новостную ленту, сохранял свежие фотографии с выступления Пак Чанёля. Он давным-давно забил на учебу из-за своего кумира, учителя звонили родителям из-за его плохой успеваемости, и из-за того, что он часто засыпал на уроках. Самого Бёна все устраивало, ведь что может быть лучше, чем смотреть до утра выступления Чанёля, и практически истекать слюнями по его новым фотографиям. Иногда его фанатизм доходил до крайностей, потому что он часто срывался на себе. Бэкхён еще с одиннадцати лет ходил к психологу, так как его частые вспышки агрессии могли навредить не только родителям, но и его маленькой сестре. В глубине души он прекрасно понимал, что не стоит себя истезать не только мыслями, но и острыми вещами, которые родители прятали в тайники, но Бён все равно находил их и резал свое тело до мяса. Он сам не понимал, что делает, но то, что его дразнили одноклассники за чрезмерную любовь к Паку часто доводило его и он срывался на себе: запирался в своей коморке, и, завязывая тугую тряпку на своем рту, чтобы его крики были не слышны, покрывал свое тело огромными красными порезами, из которых лилась кровь на белый пушистый ковер, тряпка мочилась из-за, капающих на нее, слез и еще сильнее сдавливала челюсть. Иногда такое отношение к себе давало о себе знать после четырех походов в больницу и сдаванию анализов. Он правда любил Чанёля, но никак другие фанаты или фанатки, он любил его по-своему. Он любил его до такой степени, что кости хрустели когда он, выгибаясь, представлял его в себе, до такой степени, что кусал кожу до крови, когда выдумывал в своей голове неприличные для шестнадцатилетки вещи со своим кумиром, до такой степени, что красные глаза после ночи рыданий начинали пугать всех, кто хоть краем глаза посмотрит на него. Он прекрасно понимал, что никогда не встретится с ним, не подержится за руку с Чанёлем, но его не останавливало дрочить каждую ночь на сексуальные и полуголые фотографии Пака. Бэкхён не считал себя сумасшедшим, он ведь обычный фанат. Все деньги уходили на покупку новых альбомов Чанёля, на атрибутику связанную с Чанёлем, на журналы, в которых были плакаты Чанёля. Вся комната Бёна была обклеена плакатами знаменитости из разных фотосессий. У него даже половина гардероба была забита его мерчем. У Бэкхёна совсем не было друзей ни в интернете, ни в жизни. Хотя много кто хотел подружиться с ним, но Бёну никто не был интересен. Его презирали в школе не только из-за того, что он «суицидник», но и из-за его пирсинга на лице. Некоторые думают, что его родители совсем не следят за ним, но как раз все наоборот: они пытаются оградить его от наркотиков, алкоголя, татуировок, но Бэкхёну абсолютно плевать на их бесконечные придирки к нему, ему плевать на то, что он учится как никак в элитной школе, за которую платят его родители. Прозвенел последний звонок этого дня, он выбежал из класса, даже не дожидаясь слов учителя о конце урока, и вытащил полупустую пачку Winston’а вместе с зажигалкой. Зажег сигарету, надел капюшон и вышел на крыльцо. Зрелище было ужасным: дождь лил не переставая, по асфальту текли ручьи, а по некоторым лужам прыгали дети из начальной школы, вышедшие на продлёнку. — И куда смотрят их учителя… — затягиваясь, произнес блондин и не спеша начал спускаться по мокрым ступенькам. Он ожидал толчка с любой стороны и, как Индиана Джонс, глядел по всем сторонам, но из школы он видимо вышел первым. Спокойно выдохнув, Бён продолжил путь домой. Через несколько минут он почувствовал, как вода постепенно начала заполнять его кроссовки и, когда он шагал, жидкость неприятно хлюпала, что еще сильнее раздражало Бэкхёна. Он хотел еще раз затянуться, но увидел только что потушенную сигарету благодаря дождю. «Пиздец», — сделал вывод Бён и быстрым шагом пошел домой. Машины проезжали на огромной скорости по лужам, и по пути домой Бэкхён отпрыгивал от брызг около пяти раз. Дождь сам по себе начал раздражать Бёна, он не очень любит вообще выходить из дома и соответственно не любит любую погоду, для него самая лучшая погода — это кондиционер, который обдувает его летом, пока он лежит и смотрит в телефон, и который греет его зимой, пока он в свитере сидит под двумя одеялами и смотрит в телефон. Дождь намочил его кое-как уложенные утром волосы, обмочил всего насквозь, а кроссовки, кажется, пойдут на выброс, потому что в них будет нормально только в море плавать. Счастливые парочки проходили мимо него под зонтами, о чем-то шушукавшись, и Бэкхёну так хотелось крикнуть им вслед что-то на подобии: «Да вы еще тут под дождем потрахайтесь», чтобы почувствовать себя настоящей старой бабулькой из соседнего подъезда, которая знает все про всех. На горизонте появилась его «любимая» серая многоэтажка. Не прошло и десяти минут, как он вбежал в подъезд, отряхиваясь, как собака после дождя. Бэкхён не стал вызывать лифт, боясь, что он может застрять, а ему этого не надо, ведь он очень хотел попасть домой и запереться в своей комнате. Бён тихо зашел в квартиру, чтобы добраться до своей спальни мимо матери, которая как обычно готовила какую-то стряпню. — Бэкки, это ты? — это прозвище, которым его называла мать, резало уши, как бензопила. — Я же просил меня больше так не называть, — фыркнул Бэкхён и, нахмурившись, посмотрел на женщину лет пятидесяти, которая по прежнему улыбается ему самой светлой улыбкой. Но ему плевать. — Зонт не взял, хотя я тебя предупреждала… — Мне плевать, что ты мне там говорила. Я дошел? Я дошел. И без твоего зонта все нормально, — прошипел Бён через сжатые зубы, и развернулся, но чуть не врезался в маленькую девочку с черными, как сажа волосами. Он отвел глаза в сторону и отодвинул её, чтоб пройти в свою комнату. Ему было плевать на всех, он так говорил о всей родне, кроме своей младшей сестры, потому что она не могла в своем пятилетнем возрасте сказать что-то, кроме мычания, и всегда смотрела на Бэкхёна своими огромными карими глазами с длинными пушистыми ресницами. Бён кинул на стол мокрую толстовку и надел точно такую же, снял джинсы, надев вместо них спортивные штаны. Он сел на заправленную кровать и откинул голову назад, тихо вдыхая и выдыхая, чтобы кое-как своими силами успокоиться. Вспышка уже произошла, и он прекрасно это понимал, но пытался бороться, только потому что не хотел заново рвать швы только заживших порезов. Но… Бэкхён скинул одеяло на пол, рыская ладонями острое лезвие, которое было спрятано под простынями. Он разорвал простынь, и начал щупать матрас, он почувствовал, что что-то оттуда выпирает. Ломая ногти, он пытался разорвать крепкую ткань, которой был покрыт матрас. Спустя десять попыток, он наконец нашел дырку и продолжил её разрывать, вытаскивая оттуда его заветный нож. Бён, дрожащими пальцами, снял чистую толстовку, и на ватных ногах прошел к своему «углу мазохиста». Он присел на колени и начал разрезать швы, закусывая до крови нижнюю губу, Бэкхён откинул нож и кинулся к рваной простыне, разрывая ее на куски. Из этих кусков он сделал себе жгут, завязав его выше локтя, и перетянул, чтобы кровь в руку перестала поступать. Через две минуты, когда он перетягивал почти такой же жгут на шее, его рука посинела, тогда Бэкхён взял нож и начал «дорезать» руку, будто бы просто рисуя аккуратные прямые линии, кровь капала на пол, стуча о ламинат, как секундная стрелка на часах. Бён про себя отсчитывал время, после которого ему надо будет развязать руку, чтобы не лишиться её. В его голове появилась сумасшедшая идея: он спустил штаны до колен, и рукой, которую он продолжал резать, начал еле-еле надрачивать себе. Бэкхён начал задыхаться, глотая остатки кислорода, который практически перестал поступать к нему в легкие. Он отбросил нож в сторону, развязал руку, и, закрыв глаза, откинул голову назад, продолжая надрачивать себе, и представляя, как Чанёль целует его ключицы, покрытые шрамами, оставляет засосы по всей шее, и «случайно» трёт коленкой пах Бёна, оставляя языком мокрую дорожку на его худом животе, и как сжимает до хруста его торчащие рёбра своими сильными ладонями. В голове Бэкхёна это все так реально, что он непроизвольно вместе со стоном выдохнул имя Пака. Он резкими движениями ладонями водил по своему члену, да так, что алая жидкость разбрызгивалась по всему телу. Волосы прилипли к его потному лбу, а сам он, царапая пол, выгибался как кот, и зажмурив глаза до ярких фейерверков, застонал осипшим голосом, чувствуя свой конец. После нескольких движений по члену, сперма вылилась на живот, смешавшись с кровью. Бэкхён развязал тряпку на тонкой шее, откашливаясь и отхаркиваясь, пытаясь заглотнуть как можно больше кислорода, которого ему так не хватало. Он упал на пол, потому что не мог больше держать на локтях свое тело, которое, как показалось ему, стало тяжелее. Чанёль резко открыл глаза, по его лбу стекал холодный пот, чёртова луна светила ему прямо в лицо, вызывая дискомфорт в глазах, он несколько секунд смотрел в одну точку, а потом громко, практически на всю комнату, произнес: — Что это за хуйня была?