it's all for you

      Бэкхён лежал в прострации около трех часов (хотя он не считал) весь в крови и собственной сперме. Он вырисовывал из трещин в потолке разные созвездия, лица людей, которых он когда-то видел раньше в своей жизни. Его тело не подчинялось ему, как будто вся жизненная энергия и сила пропала из него. Бён начинал себя ненавидеть все больше и больше с каждой минутой, смотря на себя со стороны. Ветер, проникший из окна в комнату, пробегал по бледной коже, будто бы поглаживая Бэкхёна, и успокаивая, но холодный воздух больше не будоражил кровь парня, он больше ничего не чувствовал. Как будто из него высосали все эмоции разом. Только ровное дыхание прерывало мертвую тишину, давящая на все внутренности, будто расплющивая их. Иногда дышать становилось трудно, тогда Бён, поднимался на несколько секунд, а потом снова падал от бессилия на холодный пол и больно бился о него спиной, где торчали острые лопатки. Мать, когда присматривалась к его телу через очень облегающую футболку, всегда видела эти лопатки, которые внешне походили на торчащие концы отрезанных крыльев. Она его так и называла — Ангел. Но Бэкхён не придавал этому значения, поэтому и не отвечал на такие высказывания матери. А Суён было страшно за своего сына, она видела, как он вянет с каждым днем, если не по часу. Бён мало ест, не берет деньги на обеды, а если и берет, то все сдувает на энергетики, которые, как он утверждает, помогают ему больше, чем обычная людская еда. Отец говорил всегда про него: «Придурок», мать не хотела с ним соглашаться, но иногда Бэкхён себя так и вел, что приходилось за глаза с отцом говорить о нем и об его поведении. Плакаты тихо шелестели, то поднимаясь, то опускаясь. Темнота обволакивала всю комнату так, что казалось будто она постепенно заполнялась нефтью. Медленно поднималась и волной утаскивала Бэкхёна вниз, будто чьи-то сильные руки обхватывали его тонкую шею и тащили, не давая вырваться Бёну. Он не мог пошевелить руками, ощущение как будто их связали белыми лентами на двойной узел. Первые лучи солнца начали играться с белыми локонами Бёна, постепенно начиная освещать всю комнату. Он зажмурился и, щурясь, повернул голову, чтобы осмотреть комнату. Она была хуже чем в другие разы, когда у Бэкхёна появлялись вспышки агрессии. На полу следы от острых ногтей парня, половина плакатов слетели со стен, он смотрел на них и ему казалось, что с фотографий на него смотрел Чанёль, осуждая за такой поступок ночи. У Бёна кружилась голова от всяких мыслей, ужасно тошнило, будто бы он прокатался целую ночь на американских горках. В комнате стоял металлический запах крови, который не выветрился вовсе, а лишь, кажется, усилился, смешавшись с бензином и выхлопными газами от машин. Ему хотелось блевать, желудок будто кто-то сжирал изнутри, принося невыносимую боль. Кровь была везде, даже во рту самого Бэкхёна, ведь он случайно прокусил язык. В глазах время от времени темнело, когда он пытался встать хотя бы на локтях. Раны до сих пор кровоточили, не прекращая. В дверь кто-то тихо постучался, пытаясь не потревожить Бэкхёна. Парень, думая, что это его сестра, кое-как дотянулся до старой растянутой кофты, натянул штаны на таз, и подполз к двери. — Кто? — осипшим голосом спросил Бён, облокачиваясь на деревянную поверхность. — Бэкхёни, тебе в школу надо, вставай, — милым голоском пролепетала мать, и Бэкхён, хоть и не видел её лица, готов был поспорить, что она как обычно улыбается своей фирменной улыбкой а-ля «я белая и пушистая, несмотря на свои темные времена в прошлом». В ответ Бён просипел что-то на подобии: «Отвали уже, сам знаю», стукая маленьким худым кулаком о пол. Собрав все свои последние силы, он, придерживаясь за дверь, медленно встал, пошатываясь. Бэкхён открыл дверь и его встретила на пороге, вся светящаяся от радости, мать, но потом резко потухла, смотря на своего сына, у которого огромные мешки под глазами на бледном, как полотно, лице, опухшие губы, красные глаза, засохшая кровь под ногтями. По её лицу стекали слёзы, она закрыла рот ладонями, со страхом смотря прямо в глаза Бэкхёну. Он отвернулся от неё, не жалея смотреть на мать. Фыркнув, он состроил щенячьи глазки и произнес очередную ложь: — Это последние, мам, — сдерживая гадскую ухмылку, Бён наблюдал за её эмоциями, которые можно было прочитать, как открытую книгу. Суён раздражённо посмотрела на собственного сына сверху вниз, подошла ближе, заставив Бэкхёна упереться спиной в стену. — Ты чего добиваешься, Бэкхён? — мать пыталась успокоиться у себя в голове, чтобы ненароком не ударить сына. — Добиваешься того, чтобы мы бросили тебя и оставили одного, чтобы ты подох? Ты живешь в сказке, Бэкхёни. Раскрой глаза, и пойми, если бы твоими родителями были не мы, ты бы давно оказался на улице, как брошенный котенок. Чтобы ты делал, м? — выплевывая правду в лицо, продолжала Суён: — Или ты специально хочешь, чтобы мы тебя выгнали из дома? Хочешь понять какого это быть бомжом и жить в неблагоприятных условиях? Тебе бы стоило сказать спасибо нам, что мы хотя бы ничего не говорим про то, что ты делаешь с собой ночью, щенок. Мать отошла от сына и с поднятой головой ушла в сторону кухни, где находился отец, который тоже не спал ночь из-за шума в комнате Бёна. Бэкхён ошеломлённо смотрел вслед матери и в его душе зарождалась ненависть ко всей этой лживой обстановке дома, где все счастливые и натягивают радостную улыбку, хотя готовы были перегрызть друг другу глотки. Бён конечно не глупый, он пытался вывести мать и добился такого расклада, но он думал, что будет что-то похуже, чем простые слова. Парень нервно хмыкнул, и вернулся в комнату, начиная собирать никому ненужный со средней школы рюкзак. Желудок до сих пор ныл, а Бён, скрепя зубами, терпел эту боль. Он переоделся в более большой свитер и обычные рваные джинсы, даже несмотря на то, что на улице стало холодней, он продолжал их носить. Порезы иногда давали о себе знать и боль рассыпалась по всему телу, а из-за нее появилась мигрень, которая являлась дополнением ко всему этому концерту болевых ощущений. Бэкхён становился одной единственной своей проблемой и болью до конца своей жизни. Собравшись, парень выбежал из комнаты, направляясь в прихожую. Пройдя мимо кухни, он показал средний палец и со спокойной душой взял куртку и вышел из квартиры. Что-то под ребрами начинало скулить из-за дыры, которая разрасталась на протяжении пяти лет. Огромная пустота, которую уже нечем заполнять, пожирала его душу, эмоции, сердце.

***

Бэкхён ненавидел школу, а в особенности детей, которые учились там. Они были эгоистами, формировались в группки людей, чтобы этими группами унижать так называемый «низший слой», который попал в школу по чистой случайности. Была одна элитная компания, в которую все хотели попасть, но было условие: человек должен был отсосать главному из их шайки, О Сехуну. Бён не уважал Сехуна по некоторым причинам: за то, что в нем говна больше, даже больше, чем у Бэкхёна, за то, что не уважал своих «друзей», которые во всем потакали ему, и мог избить их за любое неправильное слово. Было множество причин почему Бён ненавидел его. Некоторые утверждали, что Сехун не такой и вообще «пусечка такой, что хочется за ушки потрепать», Бэкхён таких людей готов был убить, прекрасно зная, что старшеклассник просто пригразил им. Людей на подобии Сехуна надо истреблять, думал про себя Бён. Блондин медленно шел по коридорам, не желая идти на очередной скучный урок корейского. На лестничных площадках звучал какой-то треск и скулеж, честно говоря Бэкхёну вообще не хотелось туда идти, но любопытство взяло верх. Поднявшись, он увидел, как девушку из параллельного класса Бёна пытаются, в прямом смысле, изнасиловать. Девушка стояла на коленях, из ее носа текла кровь, брови сведены к переносице, лицо все покраснело, а губу она прокусила до мяса, или ее избили. Колготки были разорваны, юбка поднята, рубашка расстегнута на пять пуговиц. Шайка выбрала именно это место — тихое и укромное, куда никто не заходил, кроме уборщиц, но они были в своей каморке, поэтому девушку могли спокойно насиловать. Что-то внутри Бэкхёна разгорелось, видимо захотелось справедливости или по лицу получить. Он крикнул очень громко, да так, что по этажам начало скакать эхо: — Не трогайте её! — Чё? — один парень, ростом под два метра, повернул голову в сторону Бёна, инстинкт самосохранения кричал: «Беги», но мозги отключились напрочь. — Хуй в очо, — раздраженно ответил этому глазастику Бэкхён, а тот усмехнулся, застегивая ширинку. Девушка уже хотела остановить его, сказав, чтобы его не трогали, но взгляд блондина, который был устремлен на девушку, дал ясно понять, что не стоит. «Шпала» с красным лицом, словно подвыпил, вплотную приблизился к нему, что Бён мог почувствовать этот ужасный запах немытых подмышек и ужасный запах изо рта. Было видно, что волосы его в самом ужасном состоянии, будто их не мыли месяца два или вылили слишком много лосьона на них. — Выебнуться решил, Бён? — старшеклассник искривил свое лицо в ужасной ухмылке, закатал рукава, и расстегнул три пуговки, тогда запах усилился, что заставило Бэкхёна отвернуться и откашляться. — Блять, ты не моешь подмыхи, потому что это твоя защита или что? — у него аж глаза заслезились, Бён никак не мог откашляться, казалось, что туда яд пустили. — А вдруг тебе понравится? — он схватил Бэкхёна за капюшон, слыша треск ткани, шпала кинула парня вниз, при этом ударив его в позвоночник. Бён полетел со ступенек, как настоящая птица, только вот падать было ужасно больно. Боль прошибла все тело, заставляя кричать, его рука словно онемела, в глазах снова потемнело, было тяжело дышать. Он перевернулся на спину, и услышал хруст, только это был не его, а пальцев старшеклассников, на этот раз к нему подошёл другой, видимо его друг. Присмотревшись через слезы, он узнал в нем самого О Сехуна. «С каких это пор Сехун на побегушках?», Бэкхён просто не смог выговорить, а только проскулил что-то на непонятном языке. Сехун, русоволосый, присел на корточки рядом с Бёном и заглянул ему в глаза. — Давай руку, — «по доброму» сказал приказал Сехун, Бэкхён сразу спрятал руки, сделав их крестом, в глазах все еще было размыто, поэтому он не знал куда смотреть, он произнес одними губами: «Пошел на хуй». Русоволосый цыкнул, встал и махнул головой шпале, видимо, чтобы тот избил Бёна. Удар ногой пришелся по больному животу, передаваясь на ребра, которые были видны через тонкую кожу. Первый крик, затем следующий удар, уже кулаком по лицу, чтобы не кричал, но через несколько секунд молчания опять рваный крик. Шпала подняла за шею Бэкхёна, больно кидая о стену, в его ушах звон и хруст костей. Кровь лилась рекой, окрашивая чистые бежевые стены и полы кровяным оттенком. Слезы размывали кровь по лицу. Старшеклассник бил по самым больным точкам тела, хоть чему-то научился у своего хёна. Сехун давно отпустил девчонку, та даже не смотря на Бэкхёна пробежала мимо. Он лишь наблюдал за тем, как страдает Бён. Ему это приносило удовольствие. В глазах блондина все было черным, ни один лучик света ее был виден, на секунду показалось, что он ослеп, но потом снова удар по ногам, руками он пытался защитить лицо и живот, но даже через руки носок кроссовка все равно ударял с той же силой по телу Бэкхёна. Он кричал, не переставая, но голос через несколько громких криков сел. И ничего не оставалось, кроме, как ждать чуда на свое спасения и терпеть, когда этот ужас закончиться. «Сам виноват», подумал он, ведь верно — он сам виноват, что полез, но хотя бы защитил одну мелкую тварь, хотя бы один человек в этом мире будет, наверное, счастлив, пока он страдает. У Чанёля тоже было не все гладко, с утра начались ужасные головные боли, в желудке будто бы ничего не было, хотя он много ел на протяжении прошедшего дня. Из носа кровь пошла, пока он ехал в машине, болели ребра, сердце, ноги. Он не мог понять, что с ним происходит, может, какое-то расстройство вдруг случилось? Но его менеджер сказала, что все это пустяки и до завтра пройдет, потому он сидел в темном офисе, дожидаясь определенного времени, когда у него возьмут интервью. Прозвучал громкий стук по плитке — кто-то на каблуках спешил подняться на этаж. Шпала резко прекратил ударять по Бёну, и вдруг стало очень тихо. «Я что умер?», он вздрогнул, кто-то потрогал его лицо, и прошептал на ухо: — Все будет хорошо, — такой мягкий голосок, что Бэкхёну захотелось блевать. И он провалился в дрёму.

***

Проснулся Бён уже дома, с холодной и мокрой повязкой на лбу, с перемотанными руками, животом, ногами. Все части тела болели, шок от ударов все еще остался, поэтому по телу пробегали мурашки. Чувствовал себя Бэкхён ужасно, словно его положили в миксер и размельчили, ибо тело не реагировало никак. Все что ему хотелось это проревется как сука, чтобы уже точно эмоций не осталось. Он поднял взгляд на плакаты, у которых на миг поменялись выражения лиц, они все переменились на сочувственные, но стоило Бёну моргнуть, как все стало нормальным. — Меня что, так сильно головой приложили, что уже у плакатов эмоции меняются? — он медленно поднял руку, и почесал лоб. Под взглядами, хоть и ненастоящего, Чанёля, хотелось всю подноготную души выложить. — Чувствую себя шизофреником, но… Пусть даже так, я не могу не рассказать это, пусть и плакату, — он тяжело вздохнул, и закрыл глаза. — Чанёль, да, Чанёль, я просто устал?.. Хм, наверное. Знаешь, я сегодня заступился за девчонку, которую попытались изнасиловать два чмыря из нашей школы, а потом один из них избил меня, а другой наблюдал, а девчонка убежала, даже спасибо не сказала, но мне от нее ничего не надо. Люди — мрази, я, к примеру, не знаю тебя живым, но мне и не надо, я к чему это говорю, просто ты можешь тоже оказаться мразью. Я не отрицаю, что я не мразь и тому подобное, просто я не понимаю некоторых вещей, которые кажутся большинству простыми, или что? Чанёлю показалось, что он слышал чей-то голос, но он обернулся, и не увидел никого. Он закрыл глаза, и услышал резкий голос, который вот-вот сорвется на крик, всхлипы и множество упоминаний самого Чанёля, куча вопросов и столько же от Пака. — Я может правда чего-то не понимаю? Может не дорос до такого? Мне всего шестнадцать, да я понимаю, что строю из себя человека без чувств, которого невозможно ранить, но это все иллюзия, создавшую я сам, чтоб отгородить себя от мира. Я не хочу общения, правда, но хочется что-то изменить в мире, чтобы мразей и лицемеров стало поменьше на десять тысяч человек. Что такое десять тысяч человек от шести миллиардов? Это капля в море.       Люди совсем не понимают чувства и когда стоит прекратить, не понимают, что словами они могут ранить глубоко и больно. Добродушные, живущие среди черствых, как трехдневный высохший хлеб, людей, не могут выжить, потому что если ты мягкотелый и не можешь защититься — ты будешь всегда изгоем. Люди, у которых доброта плещется отовсюду, должны скрываться за маской суки, но у некоторых не получается и вся язва и яд от людей, пришедшие к этим людям, выливается на них, заставляя делать с собой ужасные вещи. Почему мир просто не может смириться с тем, что некоторые не такие, как они? Чанёль, ты думаешь я такая же мразь, это скорее всего, ты же многое знаешь обо мне, — Бэкхён почесал нос и посмотрел в глаза одному Паку на плакате, а настоящему стало не по себе, хоть на него и так смотрело больше десятка человек. — Я правда мразь, я многих людей от себя отталкивал, но это не ради того, чтобы казаться крутым или типа того, это все из-за того, что знал, что причиню много вреда людям. Я сам по себе огромная проблема. Я как пятно, которое не вычищается, даже если прошло очень много времени. Я помню, когда мне было двенадцать с половиной лет, меня бросили в канаву соседские мальчишки только потому, что я отличался от них. А знаешь чем? Тем, что у нас с ними были разные интересы. Мне не были интересны машинки, игры, гулянки, вовсе нет. Мне был интересен только ты. Да, это странно. Я знаю, что обо мне думают соседи, на которых мне поебать с высокой колокольни, знаю, что думают обо мне родители, по крайней мере узнал сегодня. Я не лучший пример для подражания своей сестре или другим детям. Я знаю, что возможно подохну скоро от того, что меня выкинут из дома, как последнюю шавку. Я ничего из себя не представляю, вот поэтому я бешу многих людей. Бешу тем, что я снова отличился ото всех людей в своем окружении. У меня нет друзей, они мне не нужны, я могу и один поболтать. Поддержка семьи мне нужна была до четырнадцати лет. Я, хоть и не совсем верю своим словам, но могу и один справиться со своими тараканами в голове и своими проблемами, — он выдохнул, слеза невзначай капнула ему на бинты. Чанёлю стало не по себе. Он слышал какой-то голос у себя в голове, он ничего не мог поделать, все время отвлекался на него, пытаясь запомнить каждую деталь, что сказал это мальчишка. «Голос такой… Не на шестнадцать лет, совсем». Пака действительно пугает это все, он думал, что может какая-то фанатка подшутила и вставил микронаушник в его ухо, но все в ухе было чисто. Чанёль боялся, что может быть друг это первый признак шизофрении, но это уже тупость. Он хотел найти этого мальчишку, и проучить как следует и что не нужно так шутить над взрослыми людьми. Но еще Паку было интересно узнать какая же внешность у этого паренька. — Да кому я это говорю, — Бэкхён вскочил с кровати, сорвал все плакаты, и начинал плакать, потому что эмоции накатывались волной, обхватывая всю душу Бёна. Было страшно, что кто-то может его услышать. — Да кому я вообще нужен?! — закричал в зеркало напротив Бён. — Я — ошибка природы, я же никому не нужный Бён Бэкхён! — он упал на пол и начал плакать, громко всхлипывая, вытирая лицо плакатами. Ничего не менялось, вообще. На душе не стало легче, хоть он и выговорился, стало наоборот хуже, эмоции переполняли, ему первый раз захотелось повеситься. Чанёль, отвечая на важный вопрос интервьюера, отвлекся из-за того, что в первый раз услышал имя своего голоса — Бён Бэкхён. Он ухмыльнулся, вызывая еще больше вопросов у сидящих в зале, но он просто махнул рукой. «Так ты же никому не нужный Бён Бэкхён, значит. Ну, хорошо».