Безумие — это как гравитация. Нужно только слегка подтолкнуть...

♦      ♢      ♦

      Усталость — это та самая чернильная клякса, что опутывает все тело и разум, заставляя чувствовать себя разбитым на осколки и собранным как попало, словно тот самый Франкенштейн — все эти шрамы болят, ноют, действуют на мозг, из-за чего хочется отпустить себя, погрузиться в эту чернильную тьму безысходности и спокойствия, чем мистер Грейнджер сейчас наверняка бы и занимался, если не продолжал писать. Это если пытаться охарактеризовать сие действие по-философски, со всем знанием дела.       Гарри философом не был, что безумно его печалило. Он всматривался в карие глаза дока и чувствовал скуку — по-настоящему его раздражающую скуку. Ещё и это странное состояние, будто бы надувшийся шарик в груди.       — Как жена, дочь? — нейтрально поинтересовался Гарри, расположившись в кресле по удобнее — хотелось бы уронить голову на руку, печально обозревая унылое зрелище, но руки были, увы, не свободны — как-то для таких удобных действий смирительная рубашка предназначена не была — очевидное упущение в этом белье. Белье на самом деле должно быть достаточно удобным для его обладателя. Не только криативным, но и определенно удобным — этот дизайн Гарри не устраивал, он с удовольствием бы его поменял.       Было лениво и хотелось спать, а унылое, кислое и уставшее выражение лица дока навевало сон с разноцветными лошадками, что кричали ему, что дружба — это чудо. Гарри хотелось узнать, что там вообще дальше, поэтому он рассчитывал поскорее предаться сну, но док определенно все портил.       — Ей ведь восемь? Или девять? Какая большая девочка. Хорошо учиться, верно? Весьма начитана и разумна. У нее нет друзей, может…мы подружимся? — Гарри понизил голос, прищурился и хохотнул, как никогда считая себя великим детективом.       — Помолчите немного Мистер Поттер! — мягко проговорил мужчина, чуть вздрогнув, но тут же успокоился — пальцы левой руки невольно дернулись, в попытках смять листок бумаги — не сильно, словно бы у мужчины просто немного свело руку и он сбросил неприятные ощущения. — Сейчас мы оформим ваши бумаги и я вас отведу в комнату. Понимаю, вы устали, но я тоже устал — в этом мы очень похожи.       — Ваша жена расстроиться, что вас не будет, — Гарри наклонил голову в попытках заглянуть мужчине в глаза, — вы опоздаете на праздничный ужин, немного неловко — передайте Джин мои извинения…       — Вы весьма наблюдательны, — сухо заметил доктор и наконец поднял взгляд на Гарри, встретившись с изучающим взором зеленых глаз, перестав писать. — Это похвально. Не у каждого человека можно заметить такой дар. Не поделитесь своими наблюдениями? Я действительно заинтересован.       Гарри хмыкнул, зевнув на спокойный тон доктора, что сейчас профессионально пробуждал в нем, Гарри, бахвальство, пытаясь таким образом его изучить.       — Имя, — Гарри бросил взгляд куда-то в бумаги. — Когда человек кого-то любит, он красиво пишет имя любимого. У вас весь листок исписан именем «Джин». Вероятно вам было совсем скучно, раз вы решили попрактиковать свой почерк. Плюс вы крутите свое кольцо. Вы нервничаете. Буквально за полчаса вы 6 раз посмотрели на часы, прикасаясь к кольцу. И последний раз вы недовольно дёрнули уголком рта. Это не первый раз, когда вы опаздываете. А так как крутите кольцо, значит вы чувствуете себя виноватым. Да и ваши туфли. Они начищены до блеска. У вас годовщина?       Ещё книги. Их читают очень часто, я не вижу на них пыли. Но я вижу учебник 4 класса. Естествознание. Значит вашей дочери 8-9 лет. У вас на вешалке девичий шарфик. Такой носят только дети, не думаю, что его оставила ваша жена. Начитанная девочка. Вы ее очень любите. Не боитесь? Маленькие девочки так ранимы…        — Хватит, — Гарри замолк, наклонив голову на бок, а потом расхохотался, растянув губы в ухмылке.       — Мы непременно подружимся с ней, док… Это ведь…со-ци-а-ли-зация. Ха-ха-ха. Хорошего ужина! Не забудьте о подарке в нижнем ящике стола. Сережки ей понравятся.

♦      ♢      ♦

      Дверь захлопнулась, отрезая Гарри от внешнего мира. Было тихо, но сердце бешено стучало, а губы подрагивали.        — Это воистину весело! — Гарри с восхищением оглядел стены комнаты. — Мне здесь определенно нравится!       Гарри не выдержал и расхохотался. Взгляд скользил вокруг, вчитываясь в неровные строчки.

Вокруг нас лишь мертвые в живом теле… Горите в аду, еретики! Она проткнула меня ножом! Восемь ранений в спину! Я вообще животных люблю. Кто-то кошек любит, кто-то собак, а я всех. Только людей не люблю. Надоели, сука. Носятся и бегают, агрессивные какие-то. Эх! Тоже люблю людей. А они меня почему-то нет. Очень жаль Люди какие-то злые, увы! Зато они кричат мило Очень мило!

      Гарри посмотрел на потолок, чувствуя как безумие накрывает, а шарик, что надувался в его груди, вдруг лопнул.       Пол задрожал от высвободившейся энергии. Посыпалась штукатурка с потолка, по стенам поползли трещины, образуя причудливую паутину. На подпрыгивающую кровать рухнуло зеркало. Кто-то закричал за стеной:         — У нас новенький! Слышите, земля дрожит! — А потом безумный хохот, который поддерживался вскриками и улюлюканьем. Этот ропот раздавался со всех сторон, накрывал с головой, как волна при шторме.         — Покайся! Не покаешься — не спасешься! — прокричал детский голосок.        Губы растянулись в улыбке, и Гарри рванул зубами кожу.

Веселись и улыбайся!

      Буквы растекались, норовя превратиться в бесформенные алые пятна.         — Не поделишься кровью? — почти шепот.         — Не люблю делиться — люблю брать!        Снова смех, но на этот раз он слился с всеобщей какафонией. А комната была пуста — никого кроме Гарри, но от этого еще веселее. Не правда ли?

♢      ♦      ♢

        — Мы в Бедламе, — маленькая девочка обняла плюшевого мишку. Бровь Гарри дернулась.         — Бетлем, — пояснил мальчик чуть постарше, — Бедламом прозвали чуть позже. Это психбольница в Лондоне.         — Это забавно, — Гарри улыбнулся, — А люди то не ошиблись — психи воистине интересные люди.       Гарри вольготно развалился на диване, отпугнув какую-то компашку и задумчиво посмотрел на столь необычную парочку. Чем-то она привлекала.         — Красиво? — снова девочка. Хрупкая, с белоснежными волосами и голубыми глазами. Словно куколка. Явно не англичанка.       Она покачала перед Гарри листиком, с пришпиленной бабочкой и улыбнулась. Так, как могут только дети. Чисто, ярко.         — Великолепно! — Гарри совсем не покривил душой, коснувшись кончиками пальцев насекомого.         — Я собираю коллекцию, только человека не хватает, — бабочка дернулась в руках ребенка. Гарри задумался.         — Тогда лучше собирать кисти рук. Или все же глаз? Хм… А это идея! Поистине прекрасная идея!         — Не поделишься? — девочка застенчиво улыбнулась.       Гарри наклонился к ней совсем близко, касаясь губами ее очаровательного ушка.         — Не люблю делиться — люблю брать!

♦      ♢      ♦

        — Это кто? — Гарри посмотрел в окно, где на заднем дворе прогуливалась девочка.         — Гермиона Грейнджер. Дочь одного из докторов. — Пени зевнула, — Забудь о ней. Ее даже в коллекцию нельзя! — Гарри хохотнул, видя как огорчилась девочка. — Большая шишка.       — У нас был занимательный разговор с ее отцом.         — Пени права — забудь! Да и вообще, нам пора на выход. А то опять всякую хуйню вколят, — Сэм поморщился.         — Ты прав, — улыбка все еще играла на губах.       Гарри не любил гулять. Но увы, повеселиться тоже было некогда. Днем — они проходили процедуры, а вот ночью — руки связывались и вкалывалось снотворное. Это удручало. Было даже немного обидно.         — Привет, — Гарри оглядел Гермиону поближе. Распущенные каштановые волосы кольцами, чуть выше лопаток. Пухлые губы и карие глаза. Гарри ухмыльнулся, чувствуя приближающееся веселье.         — Что это за идиотская ухмылка! — девочка явна была в смешанных чувствах.         — Я радуюсь жизни.         — А как тебя зовут?         — Меня не зовут — я сам прихожу, — Гарри рассмеялся — Я — Гарри.         — А я — Гермиона.         — Глупая-глупая девочка Гермиона. Как забавно. Тебе ведь не разрешали разговаривать с детьми из этой больницы, не так ли? — Гарри наклонился к ней близко-близко. Гарри вообще любил вторгаться в личное пространство человека. Это было занимательно. Человек терялся, открывал уязвимые места.         — Нет, но…         — Но! В этом все но! Глупая Гермиона. Ты ведь любишь читать? — резко сменил тему Гарри.         — Люблю, — растеряно ответила Гермиона.         — А я не умею. — Гарри расстроился.         — Читать?         — Да. Не умею читать. Увы. Родственники были плохие. Не хотели со мной играть. Но я все же поиграл с ними, напоследок. С тобой ведь тоже не общаются — ровесники?       Ты такая наивная… Они все ограничены. И ты — ограничена. Что есть свобода? Свобода выбора?       Ха — свободы — нет! Человек сам себя ограничивает. И ты себя ограничиваешь. Все время слушаешь взрослых… Примерная девочка Гермиона Джин Грейнджер. А встретив меня — перешла границу. Правда забавно? Никогда не нарушала правила, а теперь все — Пшик! — Гарри развеселился. Мысли он высказывал хаотично, словно бы и не ей говорил, а так — мысли вслух.         — Хочешь, я научу тебя читать? — Гарри запнулся и удивленно посмотрел на девочку. Его лицо резко стало ещё ближе к лицу Гермионы. Зрачки девочки расширились.         — Странная, — Гарри подцепил подбородок девочки бледным пальцем и повертел лицо Гермионы. — Тебе нравится нарушать правила? Ты ведь правильная. Если умеешь что-то делать — не делай это бесплатно.         — Ты сам сказал, что я ограничена, но я не хочу быть такой. Научи быть свободной! Взамен — я научу тебя читать.         — Хорошо. Это начинает мне нравиться. Хм… Тогда начнем первый урок от меня. Что ты думаешь насчет безумия?         — Это психическое расстройство, — Гарри тяжко вздохнул.         — Ну, для дочери доктора это неплохо, но не для дочери психиатра же!         — А в чем разница?         — Психиатр — он же псих. Это слишком символично! Только «-иатр» добавить. Хм… Начнем так…       Память… Она так коварна. Сначала она преподносит тебе букет удовольствий. Трогательные родные запахи детства, волшебное сияние юности — всю эту мишуру… А потом она ведет тебя туда, куда тебе совсем не хочется возвращаться… Туда, где холодно и темно, где в тумане бродят расплывчатые тени, которые, как ты надеялась уже никогда не вернуться.        Но можем ли мы жить без этого? В конце концов, память — основа разума. И следовательно мы отвергаем разум, если не можем смириться с собственным прошлым.       С другой стороны, почему бы и нет? Никто, вроде бы, не связан долгосрочными обязательствами! Зачем же все время быть в здравом уме и трезвой памяти? Так что, в случае неудачного поворота твоих мыслей, если вдруг тебя на полном ходу занесет в тот уголок памяти, где царит непереносимый ужас, помни: безумие всегда рядом.        Безумие — это запасной выход. Ты можешь просто шагнуть через порог, оставив позади весь этот кошмар, и запереть дверь. Отгородиться от него… навсегда.         — Но тогда ты потеряешь себя… Шагнув через порог, ты просто умрешь.         — В этом вся прелесть. Это ведь так забавно, согласись? Понять безумие и смерть — невозможно… пока ты сама на себе все это не испытаешь.         — В чем-то ты прав…         — Я всегда прав!