Когда не поздно(?)

Когда за плечами полвека и все руки в крови, говорят, волей-неволей задумаешься о совершённых преступлениях. А ведь кровь не только на руках, она въелась своим противным металлическим привкусом в язык, пробралась вместе со сладкой карамелью, вместе с разномастными леденцами. И что самое противное, он сам позволял себе есть подобную отраву – человеческие тела, превращённые силой его фрукта в конфетные статуи. Но о своей жестокости Просперо не задумывался. Вот правда: разве он жестокий? Обращённые в сладости, его жертвы всё равно ничего не чувствуют. Он мог бы их не есть, просто разбивать в мелкое крошево, но тяга к сладостям, передавшаяся от Большой Мамочки, неизменно брала верх над здравым смыслом. И он раз за разом глотал сладкий сироп, перемешанный с кровью. Нет, он не жестокий. Ладно, может быть, совсем капельку. Вот кто действительно жестокий, так это его мать. О, даже он её боялся до трясущихся коленок. Она ведь монстр. Если она разозлится, то запросто может съесть даже своих детей или – в лучшем случае – подарить им быструю смерть. Просперо в ужасе представлял, как Мамочка сначала откусит ему руки, потом ноги, потом… Может быть, потом она сжалится и просто откусит голову. Но всё равно до этого момента будет очень и очень больно, ведь в этот момент он не будет стоять конфетной статуей и не чувствовать ничего. Он ведь знает, насколько это больно, когда отрывают конечность. И всё же, он предан Линлин, просто не может уйти, как будто невидимые путы не пускают его, и ничто не в состоянии их разорвать. Может быть, это самый обычный страх. Если он убежит, то его обязательно поймают и приведут обратно – уж некоторые братья и сёстры постараются, чтобы гнев Мамочки не пал на них, – и тогда будет приведён в исполнение самый страшный из его кошмаров. Братья и сёстры тоже боятся Мамочку, просто сейчас этого не показывают. А он ведь помнит, как они, будучи мелочью, липли к его ногам и хныкали от страха. Он тогда ещё попросту отшвыривал их в сторону, чтобы не мешали идти. А ведь Просперо самому порой хотелось вот так вот прицепиться к чьей-нибудь ноге и чувствовать себя в относительной безопасности. Кандидат на эту роль, конечно, был, но старшему было просто стыдно прицепляться к ноге младшего. А ведь Катакури подходил по всем параметрам. Казалось, что второй сын Шарлотты Линлин ничего в этой жизни не боится – он сам был ночным кошмаром для многих. Сильный, чудовищно сильный, способный, кажется, стереть всё с лица земли. Просперо даже не злился на то, что его младшего брата называли самым сильным из сыновей Большой Мамочки, даже ни капельки не завидовал, а в тайне даже облегчённо переводил дыхание, что не ему прикрепили подобный ярлык. Потому что смотреть, как братья и сёстры гроздьями пытаются повиснуть на Катакури, было противно. Хотя бы потому, что большая часть из них, если не все, даже ни разу не видели нижнюю часть лица второго сына семьи Шарлотта. Просперо уверен, что они все – ладно, может быть, большая часть – разбегутся, едва увидев внушительные клыки и сшитый по краям рот. Старший брат считает, что зря Катакури сшил свой рот, так ведь он был бы ещё страшнее. Так бы он казался ещё более сильным. За ним было бы ещё надёжнее прятаться. Но чёртова гордость не позволяет Просперо прятаться за кем-то. Было несколько случаев, когда Большая Мамочка злилась и он хотел нырнуть за спину Катакури, но каждый раз не решался сделать последний шаг, так и оставался стоять рядом с братом, плотно сцепив зубы и сжав кулаки настолько, что по протезу расползалась сеть трещинок – потом приходилось снова наращивать карамель. Порой Просперо думал, что все уже знают, насколько сильно он боится и хочет спрятаться за более сильного. Тогда он просто срывался и принимался выкидывать такие фортели, что у самого потом волосы на голове вставали дыбом. Честно, он сам не понимал, откуда в нём брались настолько ядовитые фразы, которые он бросал в лица врагов, как мог с таким удовольствием вести языком по превращённым в леденец изгибам чужого тела – в такие моменты ему больше всего нравился вишнёвый вкус – и, самое главное, как он мог с такой самонадеянностью идти в бой с кем-то? Потом он понимал, что своими действиями давал противнику целую кучу шансов на смертельный удар, хотя бы потому что в этот момент накатывало некоторое подобие безумия – наверное, оно тоже передалось по наследству – и он становился несколько слабее из-за навязчивых мыслей о будущем привкусе крови на языке. Нет, он не боялся своего безумия. У Большой Мамочки просто не могло родиться что-то более-менее нормальное. Все её дети садисты, упивающиеся страданиями других, стараясь тем самым компенсировать свой страх. Но Просперо больше других хотел избавиться от этого липкого, прямо как полежавшая на солнце карамель, чувства. Потому что он жил с ним уже пол века. Потому что он не был самым сильным, а следовательно, нуждался в защите. Но теперь уже поздно. Теперь ему кажется, что он уже просто не сможет жить без страха. Каково это плыть далеко-далеко от конфетных островов и больше на них не возвращаться? Нет, он просто не сможет без сладостей. Да, он уже почти смирился со своим положением. Именно, что «почти». У судьбы такое чувство юмора, выкидывать что-нибудь неподвластное логике. Вот разве мог кто-нибудь ожидать, что какой-то пацан решится бросить вызов самой Шарлотте Линлин. Весь мир понимал, что до того, как кто-нибудь выйдет на бой с Большой Мамочкой, он будет вынужден сразиться со всеми её детьми, находящимися на данный момент на острове, и, возможно, падёт смертью храбрых, что будет весьма для него кстати, так и не увидев одну из Йонко. Просперо повидал немало таких идиотов, но все они были состоявшимися пиратами или дозорными. Хотя применительно к Монки Д. Луффи эпитет «состоявшийся» можно было смело применить. По крайней мере, награда у него была вполне приличной, пусть и намного ниже, чем у некоторых детей Большой Мамочки. - Как думаешь, сколько этот сопляк продержится? – Просперо устраивается под деревом рядом с жующим свои любимые пончики Катакури. - Увидим, - тот беспечно взмахнул рукой, в которой была зажата наполовину съеденная выпечка. Просперо знал, что Катакури способен предугадывать действия противника или, вне боя, кого-нибудь, находящегося рядом. Но не знал, что эта способность распространяется и на возможные действия. Просто в этот момент Просперо хотел привалиться к тёплому боку брата, может быть, даже накрыть голову этим вечным пушистым шарфом и так просидеть до того момента, пока всё в их жизни не разрешится. Катакури уже хотел было приподнять руку, чтобы брату было удобнее совершить задуманное, но Просперо вскочил на ноги и отрывисто произнёс: - Этот Мугивара ещё пожалеет. А ведь действительно должен был пожалеть. Но где-то внутри был крохотный огонёк надежды, что Большая Мамочка проиграет Луффи, тогда, может быть, всё закончится. Он вряд ли убьёт Шарлотту Линлин, зато после возможного поражения та будет в такой ярости, что, может быть, попросту съест всех своих детей. Тогда кошмар завершится. Пусть и плачевно. Если подумать, как ему ещё завершиться? Немногим позже, уже глядя на чертежи лаборатории и контролируя силу дьявольского фрукта, Просперо думал, что, возможно, надежда была абсолютно напрасна. Здание уже было давно построено им, оставалось только доработать некоторые детали. - Если не закончишь работу в срок, то я превращу тебя в конфету и съем. Цезарь что-то невнятно скулит, говорит о том, что слишком мало времени, но Просперо поворачивается к нему спиной и уходит. Он совершенно не жестокий. Он просто точно следует намеченному плану. Плану, который летит к морским чертям, когда посреди свадебной церемонии прямо из торта выпрыгивает этот Луффи. И многократным эхом отдаётся в голове обещание Большой Мамочки убить его, если она не найдёт торт на корабле Мугивары. Какого чёрта Просперо вдруг вылез вперёд? Столько ведь раз твердил про себя, что помогать своим братьям и сёстрам, отводить гнев Линлин – чистое самоубийство. Да, он не хотел, чтобы всё тут было сровнено с землёй – а так оно и будет, потому как Большая Мамочка не злилась настолько сильно уже давно. Когда в последний раз так было… Просперо сжал конфетный протез, заменяющий ему левую руку. - Идём, - Катакури тянет его за плечо, и Просперо делает пару шагов, увязая в остатках замка, превращённый в пирог. – Пурин сделает торт, а нам пока нужно захватить их корабль. Силы как будто возвращаются. Вместе с призрачной надеждой на то, что он хотя бы доживёт до завтра. На Просперо накатывает такое облегчение, что он даже не успевает отпрыгнуть в сторону, просто тупо смотрит на взрывчатку пару секунд перед взрывом. В следующую секунду его как будто оглушает, локоть правой руки пронзает какая-то мимолётная боль, оставляя после себя лёгкое покалывание и неприятное тянущее чувство. Разум, на удивление, ясен. Просперо хватает мгновения и быстро брошенного взгляда на окрашивающийся в красный изорванный правый рукав пальто, чтобы осознать весь полученный урон. И когда дым рассеялся, он стоял уже с протезом. Хорошо, что ещё левый протез остался совершенно цел, иначе бы он стал абсолютно бесполезен без возможности воспользоваться дьявольским фруктом. Просперо не успел ничего сделать в отместку, мощный удар вышиб его с палубы. Пришпилить корабль к берегу конфетными якорями тоже не удалось. - За ними, - завизжала Большая Мамочка и ринулась в море. Сейчас можно было ничего не делать, она была настолько зла, что вполне могла утопиться, но Просперо создал конфетную дорогу, да и ещё побежал следом за матерью – он действительно самоубийца. И Катакури сейчас нет поблизости, нельзя допустить даже мысли о том, что можно рассчитывать на кого-то, кроме себя. Сейчас с ним в противовес злости Большой Мамочки только хитрость и создаваемая им на морской глади дорога. Почему-то ему думается о том, что больше никогда он не сможет самостоятельно выпить горячего чая – от жара чашки протез попросту растает. Мысль эта совершенно неуместна, но подогревает ненависть к наглым вторженцам. И когда Большая Мамочка поднимает волну, изо всех сил желает, чтобы всё побыстрее закончилось. Однако у судьбы свои планы на этот счёт. - Мама, остановись, прошу тебя! – Просперо чувствует себя совсем маленьким ребёнком, который попросту не может заставить родителя что-то делать по-своему. В сущности, всё так и есть. Ни сила дьявольского фрукта, ни просьбы, ни увещевания в том, что торт находится на острове Какао не в состоянии остановить разбушевавшуюся Линлин. Просперо попытался было ухватить мать за подол платья, обратить на себя всё её внимание, чтобы хоть так попытаться достучаться до её разума, но его отшвырнули в сторону, как надоедливую букашку. - Остановись! Будь Просперо маленьким ребёнком, он бы уже плакал, но за его плечами пол века, и он знает, что слёзы ничего решить не могут. Да и вопли тоже, но он всё равно продолжает кричать. К тому моменту, когда появляется Монки Д. Луффи и вступает в бой с Большой Мамочкой, Просперо уже наблюдает за всем флегматичным взглядом. Ему уже всё равно, ведь конец уже предначертан, им всем суждено умереть сегодня. Так? Где-то на краю сознания мелькает удивлённая мысль, что Катакури мог просто так выпустить Луффи из зазеркалья, или брат проиграл? Но она тут же улетучивается, оставляя в голове звенящую пустоту и тишину, до которых долетает эхо взрывов. Единственное, на что Просперо может реагировать в данный момент, так это на визги матери – он чуть морщится каждый раз, когда высвобождается королевская воля. Если он продолжит так и дальше стоять на месте, то, возможно, его просто не заметят в пылу битвы и убьют. Почти безболезненная смерть. Что может быть лучше? - Просперо! – его резко дёргают назад, уводя с траектории очередной атаки. Катакури прижимает его к груди и, нахмурившись, смотрит в глаза. Просперо вяло трепыхнулся и был тут же поставлен на землю. - Нужно успокоить её, - Катакури сказал это совершенно спокойно, как будто говорил о легко выполнимой мелочи, и кивнул туда, где кипел бой. На его боку довольно глубокая рана, но он крепко стоит на ногах. А Просперо просто не хочет себе дарить новую надежду на спасение, нет, так он будет только мучить себя переживаниями. - Не получится, - хрипло выдыхает он и истерически смеётся. – Она всех нас съест! Я облегчу мамочке задачу! Он засунул два пальца себе в рот и собирался было откусить часть протеза – он уже чувствовал сладкий вкус карамели на языке, – но Катакури с силой сжал его челюсти и выдернул руку. В следующее мгновение Просперо уже лежал на земле с заломленными за спину руками. В рот и нос тут же набилась пыль, и он закашлялся. - Успокойся, - сказал Катакури, сказал всё таким же почти безэмоциональным голосом. Просперо замотал головой и выкрикнул: - Я что, не прав?! - Да, не прав, - подтвердил младший брат. – Мы сможем успокоить её. Ты слышишь? Старший уже ничего не хотел слышать. Больше всего на свете ему хотелось, чтобы всё это, наконец, закончилось. Но сколько бы раз он не повторял про себя эту фразу, никакого эффекта не было, наоборот, ему казалось, что время ещё больше замедляет свой бег. - Просперо, - не унимается Катакури, поднимает брата на ноги и медленно опускает его руки вдоль тела, а сам прижимается сзади, кладёт подборок на встрёпанную макушку – шляпа потерялась ещё тогда, когда конфетный министр пытался поспеть вслед за Большой Мамочкой во время преследования в море. – Последний раз. Давай попытаемся. Не ты один, мы вместе. Мама должна послушать нас. Торт уже готов, честно. - Хорошо, - неожиданно для себя соглашается Просперо. – Но с одним условием, - он поворачивается к Катакури лицом впивается ногтями между стежками в уголках рта, с силой тянет за нити, вырывает их, кажется, вместе с мясом, потому что к подбородку текут небольшие струйки крови. Он не аккуратен не только с Катакури, один палец с левого протеза летит на землю. Брат терпит молча, стоит, внимательно глядя сверху вниз, а когда Просперо заканчивает рвать швы, коротко бросает: - Идём. И Просперо послушно несётся за ним в гущу битвы. Потому что ему кажется, что без этих дурацких швов Катакури ещё сильнее, и он знает, что это лишь плод воображения, но отчего-то подобное осознание придаёт ещё больше уверенности. Потом, на следующий день он не помнил ничего из битвы. Кажется, он столкнулся с кем-то из команды Мугивары. Кажется, через некоторое время сражение сместилось к морю, потому что в памяти чётко отпечатлелась бескрайняя синь со всех сторон. Кажется, Луффи победил Большую Мамочку, а сам Просперо вроде не проиграл – после выхода из сражения двух главных участников оно само по себе угасло. Кажется, там были корабли Дозора. Кажется, Катакури куда-то тащил за собой Просперо и указывал ему, куда нужно бить, потом вовсе отправил на остров Конфет исполнять обязанности министра и защищать его от неожиданного нападения со стороны правительства. Кажется, Просперо всё ещё жив. Но он смертельно устал. Перед глазами всё плыло и сливалось в цветовую мешанину. Он даже не осознавал, что он делает, сидит, лежит или стоит, хотя последнее вряд ли. До воспалённого разума только долетал шум моря и крики чаек высоко в небе. И ещё носа касался раздражающий запах пороха. Это обстоятельство почему-то не давало ему уснуть, правда он и так находился где-то между сном и явью, просто не мог провалиться в спасительную темноту. - Просперо. Кто-то навалился на него, и он почувствовал, что начинает падать – значит, вопреки всему он всё же как-то ещё стоял. Падение было довольно мягким, потому что этот «кто-то» умудрился извернуться во время падения, и Просперо упал уже на него. Бороться со сном стало просто невыносимо. - Можно я посплю? – зачем-то спросил он. - Конечно.