Ещё одни Игры

Меня будит звяканье посуды, раздающееся из кухни - наверное, мама уже принялась готовить нехитрый завтрак. Мама... Такая спокойная, властная... Теперь ее руки дрожат, отчего постукивает сильнее обычного по стенкам кастрюли ложка. Я прекрасно знаю причину, и мне хочется спрятаться под стареньким тонким одеялом и никогда не вылезать оттуда. Сегодня оба ребенка этой женщины будут в смертельной опасности. Первый и последний раз мы с братом будем вместе участвовать в Церемонии Жатвы. Теперь мне все равно не уснуть, так что я выбираюсь из-под одеяла и, ежась от утренней прохлады, подхожу к небольшому некрашенному окошку и распахиваю его. Мое лицо овевает легкий ветерок, колышутся, задевая мой лоб, бывшие когда-то голубыми занавески. Я гляжу в сторону леса, который, несмотря на то, что главное наше занятие - лесозаготовка, остается запретной территорией. Сейчас за невысокой грубой изгородью никого нет. Потому что Калипсо Эрнандес сегодня отмечает свое двенадцатилетие? Может, в последний день весны объявлен выходной? Нет. Сегодня двоих детей из нашего дистрикта обрекут на смерть. Почему мне так не везет? Если бы я родилась всего на день позже, удалось бы на год оттянуть ужасный день... А в следующем году Амаранту уже не придется рисковать - ему исполнится девятнадцать. Мой брат, если бы захотел отправиться на Игры, мог бы стать Победителем, получить богатство, славу... Но Мар говорит, что его все это не интересует. У меня же даже в теории нет шансов выжить. Провожу пальцами по раме, ощущая скопившуюся мелкую древесную стружку, которой покрыт весь дистрикт, беру щепотку и отпускаю, наблюдая, как улетают вдаль опилки, гонимые ветром. Да, если мне повезет, день действительно можно будет назвать чудесным: на ясное небо восходит солнце, заливающее светом приземистые жилища лесорубов, трава покрыта росой, а в лесу щебечет какая-то бесстрашная пташка, не испугавшаяся близости людей, уничтожающих лес. Впрочем, хватит мне притворяться спящей. Я набрасываю коротенький сарафанчик с вышитыми по краю юбки фиолетовыми цветами и, быстро переступая босыми ногами по вечно сырому полу, направляюсь на кухню. В крохотной комнатке у видавшей виды плиты стоит высокая светловолосая женщина с величественной, несмотря ни на что, осанкой - моя мать. Ее длинные пепельные волосы как всегда аккуратно собраны, а на платье - ни единого пятнышка. Она сосредоточенно помешивает что-то в несколько погнутой кастрюльке. - Мама... - осторожно говорю я, выглядывая из-под ее руки. - Доброе утро! - улыбается она, но в ее темно-серых глазах виднеется тревога. - Амарант на улице, Калипсо. Через пять минут завтрак будет готов. - Спасибо, - улыбаюсь я и спешу выбраться из дома. Вообще, эта улыбка была скорее привычная, чем искренняя. Мы с мамой не очень-то ладим. От всего сердца я радуюсь только Мару - не понимаю, зачем мать зовет его полным именем. Я выбегаю на улицу и вижу сидящего на небольшом бревнышке брата, что-то старательно вырезающего из маленького кусочка дерева. Я машу Мару рукой, и он улыбается в ответ, ободряюще подмигивая. Хочется задать ему сотню вопросов - нам нравится размышлять о разных загадочных вещах, хотя мне кажется, что Мар просто делает вид, что заинтересован „неразрешимой загадкой”, поделиться с ним своими страхами - „А что если выберут меня?”, поговорить о Капитолии - эта тема действительно интересна моему брату, он может долго рассуждать об этом, а я внимательно слушаю, боясь упустить хоть слово. Отец называет это здоровым интересом к политике, а мать - революционными глупостями. Добегаю до бочки с холодной водой и торопливо умываюсь, обрызгивая босые ноги, сарафан, висящее на гвозде полосатое полотенце ледяными каплями. Затем вспоминаю, что мать не потерпит опоздания, и окликаю Мара, углубившегося в работу: - Амарант Эрнандес, ваша матушка приглашает вас откушать перловой каши, опоздание недопустимо! - Перловая? - оживляется он. - Что же, сестренка, нас не так уж и плохо кормят в твой День Рождения! - Да, - безучастно отвечаю я: мысль о предстоящей Жатве вновь закрепилась в моем сознании. Мар встает и направляется в дом, я - за ним. Он, очевидно, сильно голоден, раз удержался от пятиминутной беседы со мною, так что и мне приходится последовать за братом. В тесной кухне за небольшим столом уже сидит мама и умильно расспрашивает Амаранта о каких-то пустяках. Со мной она так не разговаривает, но я не в обиде: кому понадобится неразговорчивая малявка, в которой и примечательного-то - огромные голубые глаза, - когда есть ее старший брат - прекрасно сложенный, улыбчивый, харизматичный. У Амаранта глаза серые, как у матери, только они не такие холодные и строгие, а потому нравятся мне. Волосы у нас с ним похожи - очень светлые и кудрявые, как и у многих жителей нашего дистрикта: брюнеты здесь - редкость. Только вот мои кудри гораздо длиннее, чем у брата, разумеется. Вообще, я еще не встречала человека, обладавшего более длинными волосами, чем у меня. Все мои одноклассницы в первые дни пребывания в школе стремились сделать мне какую-нибудь прическу, но мне это вскоре надоело: целой толпой стоят рядом и разговаривают, будто меня вообще не существует. Так и не завязалась у нас дружба. Зато мальчишки проявляли живой интерес непосредственно ко мне: Флориан, сын какого-то торговца из центра, к примеру, обожал спрашивать меня несколько раз за день: „А на Играх ты тоже будешь глазищами хлопать, сычиха?!” Его дружок Грег подхватывал: „Все засмотрятся на твои патлы, а ты их всех передушишь?”, а этот паршивец с глазами хорька пpодолжал: „Она же всего боится, она к другим трибутам на десять метров не приблизится!” Не знаю, почему они решили, что именно я попаду на Игры, хотя выживать в нереальных условиях - мой „талант”. Когда я родилась, все решили, что я не доживу до вечера, даже имени у меня долго не было. В шесть лет я впервые отправилась в лес - собирать некрупные ветки, которыми у нас в основном и топят. И в тот же день потерялась, уйдя аж на полкилометра от границы освоенной лесорубами зоны. Нашли меня через три дня - не знаю, каким чудом я не встретила диких зверей и попалась на глаза ищущим меня. В восемь лет меня едва не укусила змея - я просто вовремя вскочила на кровать: змеи довольно часто заползают к нам в дома. Когда мне было десять, я чуть не утонула в реке, а год назад дерево, на которое я зачем-то залезла, начали рубить. До сих пор помню, как услышала этот скрип надломленного ствола и ощутила падение. Помню, как прыгнула куда-то в сторону, чтобы меня не раздавило стволом той злополучной сосны. Мне не слишком повезло: умудрилась упасть прямо в груду крупных веток, сплошь покрытых зазубринами. Кажется, я тогда сломала ногу и получила множество царапин. Мать сетовала, что я притягиваю неприятности. Я согласна с ней. Наверное, нет ничего удивительного в том, что мои одноклассники считают меня практически трибутом. Но все же однажды Хорек и его свиноподобный друг перегнули палку. Когда они начали вслух рассуждать о том, какая смерть будет для меня худшей, я не выдержала. Убежала, спряталась между какими-то коробками за школой и долго плакала - слишком тяжело было слушать версии собственной смерти. Мар, в течение дня не видевший меня, обеспокоился. Когда он обнаружил меня, я уже заканчивала сочинять прощальную речь для своей семьи, перед тем как я отправлюсь на Голодные Игры. Брат долго успокаивал меня, уверял, что почти нет вероятности того, что выберут именно меня, а затем привел ко мне обидчиков, поставил их передо мной на колени и заставил долго просить прощения. Да, теперь они больше не досаждают мне. Но все же страх перед Голодными Играми больше не отпускает меня. Теперь я сама мысленно провозгласила себя трибутом. В кухню входит отец. Он жизнерадостно улыбается нам и кладет на стол булку хлеба. Белого, еще горячего, нестерпимо приятно пахнущего. - С Днем рождения! - громко объявляет папа. - Сегодня нас ждет великолепный ужин в честь праздника. Двойного праздника! - Двойного? - не понимаю я. - Ну ты же не намерена отправляться на Игры? Вот и все! - с его лица не сходит улыбка. - Нет, что ты, не собираюсь, конечно! - с этими словами я резко сажусь за стол и принимаюсь за завтрак. Не хватало еще всем свой ужас показать! После того как ни в одной из тарелок не осталось ни крошки, мама поднимается со стула и торжественно произносит: - Пора собираться, Калипсо. Через час начнется Жатва. Я бормочу нечто утвердительное и послушно следую за ней. Мама протягивает мне белую блузку, украшенную вышитыми листьями - мама любит расшивать одежду, - и длинную голубую юбку в клетку. Затем мать расчесывает мои довольно непослушные кудри и пробует соорудить некое подобие прически. С моими волосами, как мне кажется, это проделать невозможно, так что теперь у меня на голове красуется довольно простенький хвост, украшенный черной - другой-то нет! - лентой. В довершение я надеваю свои далеко не новые туфли и выхожу из дома. У крыльца уже стоит брат, которого мать, кажется, уговорила принарядиться. Папа, вечный оптимист, уверяет, что через пару часов мы устроим самый настоящий праздник, в ответ на что мама неуверенно кивает. Мар протягивает мне руку, и мы отправляемся вдоль по улице, вливаясь в поток детей, спешащих к Дому Правосудия, где и решится судьба двоих несчастных. Для меня Тридцать шестые Голодные игры уже начались.