Ещё одни Игры

Когда мы доходим до площади, народу там собралось уже достаточно много. После того, как я позволяю взять у себя каплю крови, Амарант ведет меня туда, где положено стоять двенадцатилетним. Перед тем как отпустить меня (чего я, собственно, совсем не желаю), брат достает из кармана какую-то небольшую вещицу и протягивает мне: деревянная подвеска! Вот, оказывается, что он вырезал утром. „С Днем рождения, Ли!” - негромко говорит Мар и отходит, оставляя меня наедине со своими мыслями и страхами. Остается лишь тоскливо провожать его взглядом до тех пор, пока он не затеряется в толпе, а затем разобраться в происходящем. Оглядев окружающих меня сверстников, я решаю, что лучше переключить свое внимание на что-то более обнадеживающее, чем горстка детей, парализованных страхом. Рыженькая девочка испуганно глядит вперед остекленевшим взглядом и мусолит подол ушитой белой юбки. Мальчик чуть правее меня замер и боязливо ежится, не смея взглянуть вверх. Близняшки Грин из моего класса держатся за руки; кажется, ничто на свете не способно разлучить их, так крепко сцеплены смуглые пальцы. В стороне стоят родственники. Старшие братья и сестры тоже с замиранием сердца ждут начала Жатвы. Родители и маленькие дети топчутся чуть поодаль, за ограждением. У большинства из присутствующих лица такие, будто тело их ребенка, внука, сестры или брата уже доставили с Арены, чтобы похоронить. Я их понимаю. Если я, например, попаду на Игры... Тут я вспоминаю о небольшой вещице, которую до сих пор бессознательно сжимаю в ладони. Именно то, что мне сейчас нужно! Разглядываю довольно хрупкое украшение и невольно улыбаюсь. На тонком деревянном диске вырезан цветочек калипсо, в честь которого я и получила свое имя, а под ним видна надпись, не совсем ровная, но разборчивая: „Моей храброй сестренке”. Ни слова больше, но этого достаточно. На душе сразу становится легко, будто все проблемы можно было решить этими тремя словами. Я - храбрая, мне повезет, Мар верит в мою удачу. Просто не может быть такого, чтобы среди сотен карточек выбрали именно с моим именем! Некоторое время я любуюсь подарком, легонько проводя пальцами по узорной каемке подвески, разглядываю удивительно аккуратный и изящный цветок, перечитываю три слова, возымевших магическое действие, и улыбаюсь, будто нет никакой Жатвы, никакой опасности. К действительности меня возвращает неестественно высокий звонкий голос: - Добро пожаловать на Тридцать шестые Голодные Игры! Тут я вновь осознаю, что мне очень страшно. Смотрю вверх и вижу круглолицую женщину в ярко-фиолетовом платье с кислотно-желтым орнаментом, стоящую посреди сцены. Фортуна Одли, сопровождающая. Мар утверждает, что она глупа. Похоже, брат прав. Тем временем женщина несет все ту же чушь о том, как почетно быть трибутом, рассказывает историю восстания, от которой тошнит, восторженно смотрит на приевшийся фильм... Скучно! Папе, когда началось восстание, было года три. Он, разумеется, не помнит подробностей, но до него, кажется, дошла правда. Моего деда, как участника восстания, расстреляли. Бабушка бежала, оставив сына сестре. Семья матери была чересчур законопослушной, хотя через несколько лет все, кроме мамы, погибли от голода. Отец говорит, что восстание имело смысл; втайне он давно мечтает освободиться от власти Капитолия, но ничего не станет делать во имя революции: затея почти безнадежная, а ему, в силу оптимистичной натуры, и так не плохо. Тем временем фильм завершается. Неуклюжая фигура в аляповатом наряде, пошатываясь на неимоверной длины шпильках, подходит к двум стеклянным шарам, в которых лежат карточки с именами потенциальных трибутов, и радостно хлопает в ладоши: - Ну, мои милые, кому в этом году выпадет честь представлять Седьмой дистрикт на Голодных Играх? - идиотский смешок сопровождает этот вопрос. - Уповайте на удачу, не так-то просто попасть на Игры! Не меньше сотни гневных взглядов в этот момент направлены на это ряженое создание. Тем временем Фортуна улыбается, демонстрируя зубы, украшенные пестрыми стразами, поправляет прическу - огромное сооружение из ядовито-желтых волос, блестящей сетки, пестрых веточек и, полагаю, огромного количества средства для укладки, - и, объявив: „Позволим дамам первым попытать счастья!”, запускает руку в блестящей перчатке в шар с именами девочек. Мое сердце то замирает от ужаса, то начинает биться с чудовищной быстротой, пока это странное создание, широко улыбаясь, ворошит карточки. Наконец, видимо, и ей надоедает мучить нас. Фортуна вынимает белый прямоугольник, прищелкивает языком и обводит толпу взглядом. Я с силой сжимаю подарок Мара, нет больше сил ждать. В горле пересохло, а ладони вспотели. Женщина на сцене громко и отчетливо произносит: - Калипсо Эрнандес! На душе становится пусто. Мать, кажется, не слишком удивлена, но я ощущаю, как с ее побледневших губ срывается стон отчаяния. С лица отца исчезает обнадеживающая полуулыбка. Он не верит в то, что только что произошло. Я иду к сцене, в упор глядя на Одли. Она же продолжает сиять счастьем. Стер бы кто-нибудь эту гримасу уже!.. Если сказать, что я „шла на негнущихся ногах”, то это будет ложью. С ногами-то было все в порядке, только они были будто... не мои. Я слышала скрип ступеней, но не ощущала опоры. Будто бы и не я это вовсе. Кажется, я прошагала уже не один километр трудного пути - слабость охватывает меня, но возвращается ощущение реальности. Рядом со мной стоит Фортуна Одли, и от нее жутко несет ягодными духами - перестаралась капитолийка! Ресницы у женщины сантиметров по пять, а на конце каждой реснички красуется по стразу. В ухе несколько дырок, через них пропущена металлическая нить, на каждом миллиметре которой - замысловатый рисунок. Меня передергивает. Женщина поздравляет меня, задает вопрос, но я не могу издать ни звука. Тогда Фортуна заявляет, что нужно найти трибута-юношу. Столь же долго, с упоением она выискивает что-то в шаре с карточками. Найдя, очевидно, нужную, она произносит: - Морелс Бенсон! К нам приближается худощавый пятнадцатилетний подросток. Ему тоже не по себе - все надеются, что их не выберут. Парень уже готов подняться ко мне и Одли, как вдруг раздается спокойный, уверенный голос: - Подождите! Есть доброволец. Морелс Бенсон обрадованно оборачивается, желая узнать, кто его спас. Я тоже начинаю оглядывать толпу, выискивая безумца. Когда я узнаю его, издаю отчаянный вскрик, смешавшийся с горестным воплем матери.