Уборка

      Приборка шла своим чередом, девочки бегали по всему кабинету, в суете оттирая класс. Еще бы — проверка будет уже завтра. Вода в алюминиевых, гремящих ведрах загрязнялась невероятно быстро — Слава только успевал менять ее. Он уже порядком устал, а бегать вверх-вниз до мужского туалета на другом этаже — удовольствие крайне сомнительное. Теперь же парень сидел на чистеньком подоконнике, отдыхал, и, с чувством выполненного долга, хрустел яблоком, наблюдая за суетящимися девчонками. Пусть его пока Ванечка Светло заменит, руки хоть подкачает, а то вон, какой хиленький, вечно задира Евстигнеев из "А" класса достает.       Ему было хорошо, солнце, такое редкое в конце зимы, мягко пригревало спину, ветерок из приоткрытой форточки обдувал, трепля волосы. Слава жмурился как любимый Ванечкин кот Гриша, когда ему за ушком чесали, и был уже сам не против помурчать от удовольствия. Комфортабельность на высшем уровне в этой забытой богом школе, хули.       Слава бы хотел остаться в этом моменте навечно, приятно подставлять лицо ослепительным солнечным лучам, наслаждаться веселыми песнями суетящихся одноклассников. И все бы ничего, но его спокойствие прервал — угадайте кто? — ненавязчиво покашливающий староста класса.       Мирон стоял и хмуро смотрел, задрав голову. Будучи на полголовы ниже, он каким-то невероятным образом умудрялся глядеть свысока, а Слава, обомлев, пялился на солнечные зайчики, золотистыми отблесками прыгавшие по Мироновым каштановым кудрям.       У парня даже в горле пересохло, от волнения мелко затряслось колено — невыразимо сильно захотелось ему вплести свою пятерню в эти пышные кудри, языком слизнуть солнечный свет с веснушек парня, а потом искусать его красиво очерченные губы… О, у Славы была хорошая фантазия, но отвлекаться на эти мысли сейчас, под сверлящим взглядом старосты было непозволительно.       Только всем этим его фантазиям не было суждено сбыться, в чем Слава все более убеждался на протяжении последних двух лет. Тогда, будучи мелким, прыщавым семиклассником, Слава думал, что это лишь обостренное желание дружить с популярным, интересным парнем, любимцем всех взрослых и детей. В своих светлых, дружеских чувствах он разочаровался, когда стал дрочить на неземные, прозрачные глаза и мягкий, обволакивающий голос, обязательно стонущий его, Славино, имя.       Пока парень все больше погружался в раздумья, недовольный бездельем Мирон всучил ему тряпку в руки и отправил протирать высокие дубовые шкафы в другом кабинете. Еще бы, только дылда Слава туда дотянется. — Слав, не валяй дурака, — важно выпячивая грудь, промолвил Мирон и с достоинством удалился инспектировать, насколько хорошо отодраны жвачки.       А Слава зачарованно смотрел вслед его мерно удаляющейся фигуре, взглядом облизывая худые бедра и красивые щиколотки. Сам же он выглядел как минимум смешно, с этой пыльной тряпкой и залипающим, бессознательным взглядом.       Слава двинулся в кабинет зарубежной литературы, порученный ему самим Мироном. Можно ли считать это намеком на хорошее отношение, ведь это был его любимый предмет? Староста крайне любил обкладываться потертыми книжками из библиотеки и читать, читать, читать все то, о чем многие даже и не слышали.       Представлять его среди пожелтевших страниц было так легко, что Слава чаще всего мечтал именно о таком его образе, а потом, совершенно незаметно для себя тоже увлекся литературой. Чего только не сделаешь ради любимого, уважаемого тобой человека.       Протирая толстый слой пыли, предварительно чуть не упав со стула, Слава думал, что наверняка уже перерос тот этап слепого поклонения. Сейчас он хотел и мог бы быть равным, так считал парень и страстно этого хотел. Хотел бы быть таким же уважаемым, не только учителями и учениками, но и самим Мироном, хотел бы показать, что вот он, не хуже. Хотел бы быть другом и стоять плечом к плечу. А дальше уж как пойдет…       Слава грустно вздохнул и тут же оглушительно чихнул. Нечего мечтать, этому занятому старосте и дела нет до его тихого и неприметного одноклассника. Слишком многие крутые девчонки, а возможно и некоторые парни грезили о Мироне, чтобы тот выбрал нескладную беременную цаплю Славу Карелина.       В этом кабинете окна выходили как раз на запад и солнце светило еще сильней и еще ослепительней, что было весьма некомфортно. К тому же здесь не было того веселого пения, а вокруг царила безмолвная тишина. На первом этаже уборку давно закончили, только вот шкафы забыли протереть.       Мучался с этими деревянными исполинами Слава долго и когда закончил, был весь мокрым, футболка с кричащей надписью липла к спине, и даже мысли о Мироне в голову лезли не так активно.       Он уже открыл окна, чтобы стало хоть немного прохладней, и в отблеске стекла уловил свое вспотевшее, красное лицо — надо же, как расстарался.       Стоило ему только начать собираться, как гулким эхом в тишине раздались шаги, и уже скоро в дверной проем робко заглянул Мирон. Немного смущенно он потоптался на пороге, в волнении провел рукой и все-таки прошел внутрь, немного неловко чувствуя себя под внимательным взглядом. — Тут прохладно, — пожаловался, растирая руки.       Славик тут же всполошился и побежал закрывать форточки, однако Мирон рассмеялся, останавливая: — Зато свежо, — улыбается своей широкой, располагающей улыбкой. — Я проверить тебя, все наши уже давно по домам разошлись. — Ну проверяй, — весело отвечает Слава. — Мне бояться нечего.       Мирон взбирается на стул, ловко балансируя, движением заправского ревизора проверяет наличие пыли и удовлетворенно хмыкает. Слава отстраненно думает, что ему пошли бы белые перчатки и халат.       Мирон спрыгивает, плавно подходит и застывает букально в паре шагов. Слава некстати замечает, что его мелко и лихорадочно потряхивает, когда прямо в десяти сантиметрах оказывается пара этих огромных, сводящих с ума глаз. — Слав, я поговорить хотел, — начинает проникновенно, и вдруг запинается. — В общем, я…       Парень крайне удивлен и ничего не понимает, Мирон глаза в пол прячет, и его ресницы так восхитительно дрожат в солнечном свете, отбрасывая длинные тени на щеки. А потом несмело кладет руки на плечи, и эта приятная тяжесть волной по Славиному телу проходится, поднимает лицо с алеющими щеками и коротко прижимается к чужим губам, явно ожидая, что его сейчас оттолкнут.       Но Слава слишком долго об этом мечтал, не веря в происходящее, притягивает его к себе ближе. Пускай это даже и сон, ему слишком нужно ощутить Мироновские губы.       Они целуются в комнате, залитой солнечным светом, тени их красиво переплетаются на исчерченном линолеуме, локоны под пятерней ощущаются невероятно упругими и мягкими, нагретыми солнечными лучами, а губы — влажными и нежными.       Слава стонет томно в чужой рот, все сильнее парня к себе прижимая, и ладонь его скользит вниз, ненавязчиво сжимая ягодицу. Мирон охает сильнее, трется, как возбужденная, ласковая кошечка, и, кажется, он совсем не против скользящих по пояснице ладоней. Оба они раскраснелись, смущаясь друг другу в глаза смотреть, но как же приятно ощущать тяжесть в паху, зная, что это происходит не у тебя одного.       Слава ласкает Мирона тщательно, не пропуская ни одного местечка на спине, очерчивая выступающие лопатки, спускаясь к тазовым косточкам, щекотно пересчитывая ребра. Покрывает поцелуями шею, любуясь на будто искрящуюся под солнечными лучами молочную кожу и не сдерживается, чтобы не оставить пару марких отпечатков. Слушает бархатистые, горловые стоны и проводит пальцами по опухшим губам, чуть оттягивая. А Мирон языком по пальцам скользит, внутрь затягивает и легко посасывает. — Умница, сладкий, — счастливо шепчет Слава и снова накрывает его губы своими.       Целует головокружительно, рукой бедра поглаживая и обласкивая чувствительные местечки на внутренней стороне. Чуть сильнее сжимает пах, все еще скользя языком по ровному ряду чужих зубов, щекочет небо. Мирон вдруг содрогается, выгибается всем телом и чувственно стонет, а Слава ощущает, как с его ладонью рядом влажно стало. — Какая же ты прелесть, Мирон, — пораженно шепчет, смакует имя на языке и с наслаждением прижимается губами к подрагивающим векам. — Слаааава, ах, — срывается голос парня и…       И тут Слава просыпается. На верхней полке надоедливо стрекочет будильник, с кухни пахнет подгорелыми тостами, и настроение тут же падает до отметки абсолютного нуля. Еще и в школу сейчас переться, уборка генеральная как-никак. Ему паршиво, ведь только что-то хорошее во сне увидел, только поверил — и уже всему конец.       Недовольный парень вываливается из дома на тихую утреннюю улицу, ожидая увидеть затянутое, пасмурное небо, и тут же тихо матерится — глаза слепит.       Светит солнце.