Уборка

      Ваня сидел на подоконнике, болтал ногами и наблюдал, как вокруг с тряпками в руках бегают одноклассники. Конечно, он за чистоту и полностью поддерживает генеральную приборку только… с позиции наблюдателя. Сам вот он корячиться не будет, уж увольте.       Он, Рудбой, вам не какой-то мальчик на побегушках, как вон тот ботаник, тоже Ваня, только совсем другой. Евстигнеев подсмеивался над ребятами и периодически подкашивал одноклассников, кидая фразочки вроде: «Пиздец ты, Алина, корова», «Бля, Игнатьев, как таких имбицилов по земле-то носит». Действительно, это же так весело — вон та самая Алинка убегает в слезах, а Игнатьев сначала стремительно белеет, потом краснеет, потом пытается лезть драться, но вовремя вспоминает, кто такой Евстигнеев и, тушуясь, отходит в сторону.       Ваня лишь довольно усмехнулся и привычным жестом прохлопал себя по карманам — пачку в куртке оставил, вот пиздец. Зато жига с собой. Пока он сидит, отвлечено думая о том, что надо бы купить водки и побухать с пацанами на выходных, к нему подходит Светло, тот самый доставучий ботан-моралфаг, перешедший к ним в этом году.       Ване всегда такие мальчики-зайчики-котики мозги ебали, и разговор был короткий — нос разбит, и хватит ему, бедняге. Только вот то ли Рудбой хватку растерял, то ли Ванечка каким особенным был, да только не мог он его на место поставить. С самого первого дня его появления в школе, обычно ничего не смущающийся Ваня начинает заикаться и краснеть при виде этого низенького, забавного пацаненка.       А тот так внимательно все выслушивает, очки круглые, как у Поттера, на носу поправляет, важно кивает, совершенно своим серьезным видом дисгармонируя с вышитым котиком на собственном свитере. Ваня бесится, Ваня не может так, Ваня смущён, но изо всех сил пытается быть нарочито грубым и уверенным. — Че вылупился, хули надо? — черной тенью над образом светлого парнишки возвышается, грозным голосом говорит.       Только Ванечку эта грубость не смутит, взрослый уже мальчик. Запрокидывает вверх голову и решительно, без тени страха и сомнения, говорит: — Ты Алину обидел, извинись, — а потом разворачивается и уходит.       Ваня столбенеет. Конечно, это же блять Светло, от него чего угодно ожидать можно. Вроде бы и ботан ботаном, а с самого первого дня своего пребывания в школе ни разу перед Рудбоем как остальные не пресмыкался, ни разу не испугался — вообще отбитый походу, потому что здоровые такими смелыми не бывают, инстинкт самосохранения никто не отменял.       А Рудбой мог напугать, не зря такую кликуху получил. Он во всякие ситуации влипает, сколько себя помнит, драться умеет как Брюс Ли да и просто крайне злобных друзей имел — все это на него работало долгое время, давал ему репутацию местного авторитета. И непозволительно, когда всякие там ботаники ему указывать начинают.       Но, к своему стыдливому удивлению, Ваня понял, что Светло удивительно хочется слушаться, показать ему, что вот, не такой уж я и ужасный, я тоже могу быть хорошим котиком, и для тебя могу быть котиком.       «Что за пиздец, блять, » — стряхнул он голову.       Извиняться перед Ивановой он, конечно, не пойдет. А вот кадрить Ванечку Светло — вполне может. ***       Ванечка был таким бесячим, правда. Такой умница, маменькин хороший мальчик, помогает всем, учится хорошо, да только не пацан он — с девчонками из класса гораздо больше сдружился, за что парни его за глаза пидорасом называли. Ваня тоже, Ваня обзывался, плевался ядом, но всякий раз, когда по (не)счастливой случайности ему приходилось заговаривать с Ванечкой, то ладошки стремительно потели, уши начинали пылать. Казалось бы, что может повлиять на такого опасного парня, как Ваня — всего лишь один хороший мальчик.       И Рудбою было так досадно временами, что Ванечка с ним дружить даже не хочет, что у них и тем общих для разговоров нет: он, Ваня, о сигах, вписках, каких девок из класса бы трахнул, а Ванечка о великолепном языке Гюго и книжках. Эти самые книжки, кстати, он самозабвенно таскал целыми кипами из школьной библиотеки.       Тащил и сейчас, когда Ваня совершенно случайно с ним в коридоре один на один столкнулся. Во рту знакомо пересохло.       Ванечка шарахнулся вправо, чтобы обойти — Ваня тоже вправо, Светло в другую сторону — Рудбой за ним.       Ванечка показательно вздохнул, смерил презрительным взглядом из-под сползших очков и устало спросил: — Что-то не так? Могу я, пожалуйста, пройти?       Ваня сглотнул, посмотрев Ванечке прямо в глаза. Сейчас толстенные стекла не отгораживали Ванечку от мира сего, и было видно, насколько глаза у него красивые и глубокие. Ваня нерешительно потоптался на месте, привычным жестом поправил толстовку и хриплым, непрочищенным голосом спросил: — Слышь, помочь может?       Воцарилась неловкая тишина, коробившая всех присутствующих. Ваня вообще думал, что Светло сейчас свои кипы книжек выронит от неожиданности, но тот, остолбенев, всматривался в Рудбоя. Его щеки пошли неровным детским румянцем. Ванечка шаркнул ногой в потрепанных кедах и нерешительно предложил: — Бери, — и самоотверженно, явно опасаясь за дальнейшую судьбу книжечек, протянул ему стопку.       В руках она ощущалась невероятно тяжёлой — словно несколько таких хороших откормленных человек, вроде Гатауллина из параллельного, весил меньше, и удивительно было, как хрупкий Ванечка это все выдерживал.       Похоронной процессией они тащились по коридору. Ваня впереди, кляня весь мир и в частности Стругацких, лежащих на самой верхушке, и Ванечка сзади. По молчанию последнего и не было толком понятно, что он чувствует.       Неловкость достигла своего апогея, когда Вани дошли до класса. Быдловытые ученики вытаращились на них с таким выражением лица, что у Ванечки колени подогнулись. Рудбой же, как ни в чем не бывало, стопку книг на его первую парту поставил.       Светло с достоинством английской королевы уселся на место и выжидательной обвел одноклассников взглядом.       Эта затянувшаяся тишина порядком начала раздражать и его, и Рудбоя, потому вполне ожидаемо последний рявкнул на всех: — Хули вылупились, никто давно морду не бил?       Испугавшиеся девчонки стайкой прижались друг к другу и заинтригованно начали шептаться, парни, для которых Рудбой был неоспоримым авторитетом, сразу же занялись своими делами.       Этот эпизод, казалось, забыли все, да и Ванечка в том числе. В какой-то момент ему даже показалось, что все это приснилось, только некоторые поступки Рудбоя после не дали полностью выкинуть все это из головы.       Весенние эпидемии никогда не обходили его стороной, вот и сейчас он просиживал пижамные штаны дома, одну за одной расходуя упаковки бумажных платков и кутаясь в теплый плед. Нос и глаза опухли от болезни, лекарства пусть и помогали, но приносили лишь временное облегчение. Казалось, что вместе с ним даже утята на футболке приуныли.       Пока родители целыми днями были на работе, Ванечка просто спал или слонялся по квартире, когда ему было чуть лучше. Не в силах найти себе подходящее занятие, он предпочитал прокрастинировать, пускай и безнадежно отстал от школьной программы. Ребята периодически говорили ему домашку, но Ваня, конечно же, нихрена не делал — должна же и его ботанская душа отдохнуть. Так бы это безобразие и продолжалось, если бы не одно но…       К нему. В дом. Вломился. Рудбой.       Конкретно так вломился, огромной неуместной тушей едва помещаясь в дверном проеме. Выглядел он, с пакетом апельсинов в руке и маской на лице, немного растерянно и глупо. Вечно уверенный в себе хулиган вдруг начал терять самообладание перед болеющим Ванечкой в домашней футболке с утятами и градусником под мышкой.       Ванечка же, мягко говоря, прихерел. Но он настолько соскучился по любому общению, что даже этого недоумка был готов пропустить в дом, конечно же предупредив о своей невероятной заразности.       Апельсины оказались на редкость вкусными. Ваня рассказывал последние школьные новости и пожирал пожирающего оранжевые дольки Ванечку глазами. Выглядел он дико с этим своим голодным взглядом, а потом вдруг торжественно объявил, что Ваня пропустил очень сложную тему по физике и он, несравненный Рудбой, готов ему ее объяснить.       Ванечка пусть и был отличником, но физика давалась ему крайне тяжело, и на пятерки он выезжал только благодаря бесконечной доброте Марь Иванны. Ему больше по душе были гуманитарные науки вроде литературы, где можно было рассуждать о всяких там нравственностях и моралях.       А вот у Рудбоя подход к жизни был гораздо более практичный. Хулиганам не положено быть умными и нормально учиться, да Ваня этого и не делал. Но зато с техническими предметами его связывали теплые и нежные отношения, и физика, настолько мучительная для Светло, понималась им на раз-два.       Ванечка приготовился внимать. Конечно, ждать хорошего объяснения не стоило, но в какой-то момент он понял, что своим небогатым лексиконом Рудбой невероятно доступно и просто объясняет пропорционально сложную тему одними лишь конструкциями вроде: «Эта хуйня движется так, а вот этот хуй приделывается сюда, а вот тут, ебать-блять, происходит этот процесс».       Ванечка, всей душой любивший изящную словесность, не особо приветствовал мат, хотя, как истинный филолог в душе, признавал его. Но вот от Рудбоя это звучало удивительно органично и негрубо, даже как-то… приятно?       И вообще этот парень, которого Светло так всегда опасался, оказался неимоверно отзывчивым и приятным человеком в общении один на один, когда не надо было строить из себе непонятно что перед обществом, так что Ванечка безмерно был ему благодарен за объяснение действительно сложной темы.       А потом он сам помогал Ване, но уже с русским. В этом вопросе дело обстояло настолько плачевно, что пришлось вспоминать и учить правила из начальной школы вроде «жи-ши», но совместными усилиями они справились, пускай и было непросто. Засиделись так до позднего вечера, благо родители Ванечки были на ночной. Рудбоя, ноющего о своей усталости и нежелании тащиться домой, пришлось выталкивать за дверь, потому что к такому Ванечка был еще… ну, не готов. Не каждый день главный хулиган школы изъявляет свое желание остаться у тебя дома. И, казалось, опасаться нечего, ведь у Ванечки нет груди третьего размера и длинных пшеничных волос, как у Аньки из параллельного, образцовой такой шлюхи-давалки. Евстигнееву же такие нравились, не?       Ванечка остолбенел. Его только что так шарахнуло осознанием того, что Евстигнеева с девчонками еще ни разу не видели, несмотря на то, что про девок он пиздел более чем достаточно. А вдруг он…?       Светло встряхнул головой, отгоняя от себя постыдные мысли, а после направился спать. Режим сна болеющим нарушать нельзя. ***       Ванечка вернулся в школу, и все одноклассники сразу же бросились ему на шею — соскучились сильно. А Рудбой стоял в сторонке, не решаясь подойти, чувствуя себя определенно лишним.       А Светло сам взял и подошел. Вскинул голову, чтобы смотреть дылде-Ване в глаза и, протянув руку, кратко сказал простое «Спасибо». Рудбой удивленно и определенно польщено принял рукопожатие.       На уроке литературы было безумно скучно. Рудбой практически засыпал, ведь всю ночь гонял в дотку, хотя сейчас прямо жалел об этом. Он потянулся и зевнул как лев, заслужив неодобрительный взгляд Василия Михайловича (о да, препод-литератор, не удивляйтесь), и тут в его поле зрения попал Светло.       Тот сидел на третьей парте, так несвойственной для себя, последние лучи солнца скользили по его спине, обглаживая торчащие под клетчатой рубашкой лопатки, курчавые завитки волос, но больше всего Рудбой залип на его шее. На этой прекрасной, бледной шее, так удачно освещаемой солнцем. Да Ванечка и сам был лохматым таким упертым солнышком, и этот его образ с урока литературы еще надолго впечатался Ване на подкорку. Даже закрыв глаза, Ваня видел такого солнечного и хорошего мальчика. И ровно в тот момент понял, насколько тяжко и сильно влип, словно в жвачку за пять рублей из киоска, удачно забытую кем-то на сиденье стула.       Только пятно от жвачки можно отстирать, а вот образ Светло из-под век — нет.