Гопник на льду

— Уважаемый, давайте решим эту проблему по-мужски, — слова Якова утонули в щелчках взведенных курков. Тренер медленно обошел вооруженную толпу по кругу, закрывая собой наши дрожащие от страха тела. — Расстрел детишек чести вам не сделает. То ли дело кулачный бой на равных. Побеждаю я — ты их отпускаешь, а если выиграешь ты, то закончишь начатое с честью воина. — Он явно знал на какую точку надавить, чтобы задеть раздутое эго горного истерика. Ахмед попался на удочку на удивление быстро. Разгладил мятую рубашку на необъятном животе, приосанился, хитро прищурил левый глаз и дал команду своим людям опустить стволы. На тот момент я не понимала к чему клонит Яков. Драться с Ахмедом, словно лупить пузатую пиньяту, только вместо конфет вас в итоге ждет десять грамм свинца в лоб. Мой разум рисовал одну угарную картину за другой. Словно карикатурные комиксы в оппозиционных листовках: вот Ахмед лежит на огромном серебряном блюде с красным яблоком во рту, а вокруг стола бегает тренер с ножом и вилкой, пытаясь оттяпать кусок пожирнее. Мой глупый смешок был встречен грозным взглядом Юры. Да чего они все так напряглись? Вон Тимур аж на пол по стеночке сполз, утаскивая за собой героя Казахстана. Ну попинает Яков зазнавшегося толстяка минутку-другую, да по домам разойдемся. Нет? Почему все ведут себя так, словно смерть на пороге пальчиком манит? — Я принимаю твое предложение, брат. Рустам, разберись. Нет! До чего же я была глупа раз думала, что боров сам в драку полезет. Плисецкий понял это с первой же секунды, а я лыбу давила, подливая масла в огонь его разбушевавшихся чувств. Идиотка! Просто беспросветная дура! Дыхание резко замедлилось, с трудом вырываясь наружу сдавленным сипением. Я напряженно вглядывалась в лицо Рустама, стараясь не шевелиться, дабы не спровоцировать амбала. С замиранием следила за каждым его телодвижением, чтобы предугадать момент атаки. Сердце забилось столь быстро, с силою ударяясь в ребра, словно отсчитывая каждым ударом приближение неминуемого конца. Казалось, что вся эта ситуация совершенно Якова не заботит. Он медленно стянул с себя фрак, сбросил на пол тельпек и… просто встал, опираясь нетвердой рукой о стол. Что он делает? Да очнись же ты наконец, старый маразматик! Страх постепенно перерастал в ярость. Все мои попытки вырваться из объятий Юрца и надавать тренеру отрезвляющих лещей, были пресечены на корню. Извиваясь и тихонько скуля в руках Плисецкого, я настолько погрузилась в уничижающее самокопание, что пропустила начало потасовки. Успела только заметить кулак, со всей силы впечатавшийся в затылок Якова. Тренер упал на колени, и соперник ударил его ногой по лицу. Потом обрушил на него удары и пинки и продолжил бить, пока тот не перестал сопротивляться. На мгновение показалось, что исход битвы очевиден: на Рустаме ни одной царапинки, тогда как его противник лежал поверженный на полу. Но Яков так просто сдаваться не собирался. Он почувствовал прилив сил и, уклоняясь от очередного удара, прыгнул в сторону, чуть не потерял равновесие, но все же дотянулся до пустой бутылки, чудом уцелевшей в этом погроме. Прицелился и зарядил твердым донышком прямо промеж глаз бандита. Тот покачнулся, ойкнул и повалился на тренера. Яков упруго изогнулся под тушей Рустама, подпустил ему под брюхо ноги и двинул что было силы. Рустам взмахнул руками и грохнулся затылком об стол. Стол упал. Со стола, с веселым перезвоном, полетели стаканы, бутылки, тарелки… Яков понимал, что упускать инициативу нельзя, иначе массивный шкаф на ножках подомнет под себя и расколет его черепушку пополам. Азарт схватки враз опалил его, подчинил своим законам: он действовал, как заправский боец — вроде не соображая, но очень рассудочно и точно бил. Раза два угодил Рустаму кулаком в лоб, чтобы тот не сумел подняться, а когда он все же набычился и начал вставать, тренер ногой опять свалил его. Бандит откатился в сторону, когда тренер занес кулак для финального нокаута и резво вскочил на ноги. С сухим треском сталкивались кулаки, хрустели, ломаясь, пальцы. Но не от балды же Яков пошел в тренеры по фигурному катанию, сейчас умения крутить финты на льду пригодились ему в схватке. Пока нерасторопный бугай замахивался для очередного удара, тренер грациозно бухнулся перед ним на колени, буквально сложившись пополам, уворачиваясь от кулака и резко выпрямился, заезжая оппоненту лбом в промежность. Рустам, скорчившись от боли, всплеснул руками и с грохотом рухнул во весь рост, зацепившись затылком об угол стола. Все замерло. В тишине огромного зала слышался только сдавленные свистящие выдохи тренера, сплевывающего на пол вязкую кровавую слюну из разбитого рта. Рустам не шевелился. Никто не осмеливался нарушить траурное молчание просьбой о помощи, все словно остолбенели, пытаясь осознать поражение лучшего бойца их шайки. — Убить… — Губы Ахмеда затряслись в приступе бешенства. — Расстрелять… — Он грузно опустился на стул, не сводя удивленных глаз с Рустама. Его красное лицо исказилось в приступе гнева, безумный взгляд медленно обвел каждого из нас, заставляя подгибаться коленки от его тяжести. Никто не шелохнулся, только Юра пробормотал себе под нос что-то нечленораздельное. Совсем кукухой поехал, касатик. — Так не годиться, Ахмед-джан, — тренер подобрался резко, словно и не было этого поединка, словно все его кости были целы, а возраст не давал о себе знать ноющей болью в мышцах. Я увидела в глазах Якова твердую решимость стоять до победного. До самого конца, могучей грудью прикрывать нас, таких глупых и беззащитных. — Вы дали слово мужчины! — тренер слегка покачнулся, но тут же принял боевую стойку не желая, чтобы враг видел его слабость. Но они видели… Видели, как побледнело его лицо, осунулся стан, дыхание стало неровным, охриплым. Все понимали, что второй раунд тренер не переживет, тем более, что сражаться ему представало не с безмозглым амбалом, а со свинцовыми пулями. Из такой схватки живым еще никто не выходил. — Ты реально думаешь, что после убийства своего лучшего бойца я отпущу тебя просто так?! — взревел Ахмед, повышая голос до ультразвука на слове «лучшего». Плисецкий незаметно отвернулся и, воспользовавшись шумом, громко и четко сказал куда-то в пустоту: «Маринованный шуруповёрт, вашу мать!» Никто, кроме меня сего перфоманса не услышал. Я так устала от его безумных выходок, что просто списала такое поведение на протёкший чердак. Хорошо, что жить нам осталось недолго, а-то такие блаженные долго на свободе землю не топчут. Как же стремительно развивался наш роман, так же быстро он и закончится. — А, это… Да жив он, доходяга, просто притомился чуть-чуть, — бросил Яков. Ничего себе притомился… Я критически оглядела бугая, кровавым ошметком распластавшегося возле стола. Ошметок легонько пошевелил ступней и снова впал в беспамятство. Надо же, а я была уверенна, что костлявая уже хрипло дышала ему в покалеченную спину. — Шеф, — подал голос кто-то из толпы подчиненных Ахмеда, — старик прав. При всем моем уважении, он победил в честной борьбе. Не думаю… — А надо бы, — перебил наглеца, посмевшего сделать замечание боссу Фарух. — Позвольте я сам исполню приказ? Вот и все. Я стояла не шелохнувшись, наблюдая, как приспешник хозяина всея шашлычных медленно достает пистолет из кармана и направляет его дуло Юре в затылок. — Эй, повернись и прими свою смерть достойно, как мужчина. Кажется, Плисецкий не услышал его. Он настойчиво ковырялся в вороте своего костюма, периодически тихонько матерясь. Честно, его поведение напрочь отбило у меня разыгравшееся желание встать под пули, закрыть любимого своим телом, как в дешевых мыльных операх. Но когда Юра повернулся ко мне лицом, его глаза заблестели яркими всполохами в свете потолочных ламп, я поняла, что отдам за этого человека всё: свою жизнь, вечность, любовь. — Последнее слово скажешь, — Фарух взвел курок, игнорирую попытки тренера обратить на себя внимание. Яков сделал шаг, другой, на встречу палачу и повалился на пол без сил. Юра удивленно вскинул бровь: — Э-э-э… маринованный шуруповёрт?

***

— И когда ты собирался мне все рассказать? — я сидела на сырой земле, зябко кутаясь в полицейский китель. На улице, окрасив сонные дома в багряный, сквозь тучи пробивался рассвет. Под танец проблесковых маячков из шашлычной гурьбой выводили бандитов, пинками пропихивая отстающих в ПАЗик. — Никогда не собирался, ведь знал, что ты все испортишь. — Юра нежно взял мои окоченевшие руки в свои ладони, на его запястьях зычно брякнули наручники. — Но ты и без этого умудрилась все запороть, — он улыбнулся, поддался вперед и накрыл мои губы жарким поцелуем. Тепло разлилось по телу, именно то, чего мне сейчас больше всего не хватало. Я благодарно уткнулась носом в его плечо. — Дурак, как же я теперь без тебя? Предательские слезы дождем ливанули из глаз. Я злилась на них из-за того, что теперь не смогу разглядеть любимого как следует перед продолжительной разлукой. Не смогу насладиться блеском его глаз, мягкой, утешающей улыбкой. Но больше всего злилась на саму себя, ведь только из-за моей безрассудности Плисецкий решился на сделку с полицией. Как только я переступила порог шашлычной, будь она трижды неладна, он понял, что глупая рыжая бестолочь живой оттуда не выберется. И хоть Юра презирал меня тогда, да я в восторге от сего заносчивого не была, он все равно положил голову на плаху, дабы моя осталась целой. — Не ной — прорвемся. Мне обещали скосить срок, если я сдам с потрохами эту наркособаку, — Юра кивнул подбородком в сторону скрюченного Ахмеда, которого вели под белы рученьки двое ОМОНовцев, — и его щенков. Увидимся раньше, чем ты успеешь по мне соскучиться. Теперь я точно была уверенна, что то благостное счастье, что сейчас окутало меня, будет со мной каждоё утро, греть меня каждую ночь\час\день\год. Что оно сняло с моих плеч тяжелый камень неуверенности, горести и одиночества. Теперь все будет по-другому. — Ведь я так и не сказала тогда, что тоже тебя люблю. Юра только незлобно усмехнулся, прижав мое обмякшее тело. — Дурёха, я это знал еще с первой нашей встречи. — Плисецкий, заканчивай, — грубый голос полицейского не дал нам шанса насладиться друг другом в полной мере. Не дал высказать всех слов, что так долго оставались несказанными. Я с грустью смотрела, как моего любимого уволакивают все дальше от меня, туда, где вершится правосудие. На миг Юра бросил на меня удивленный взгляд, словно впервые увидел это зареванное грязное нечто, шмыгающее носом под вой сирен. Он остановился и, стараясь перекричать какофонию звуков выдал нечто, от чего я согнулась пополам от смеха: — Подожди, я же даже имени твоего не знаю, только фамилию. Чё ты ржёшь? Письма мне писать куда? Карпанина, твою мать!!!

***

— Так, гражданка Карпанина, — майор тяжело вздохнул и устало потер переносицу двумя пальцами, — давайте еще раз пробежимся по событиям того дня. — Черт, этот долбанный Усейн Болт начинал действовать на нервы. Стоило только вылезти из своей пещеры на свет божий, как меня тут же упаковали в ПАЗик. Прошло уже девять месяцев с момента операции, а эти марафонцы только догнали главную свидетельницу. Ну конечно, это же не оскорбление чувств верующих, тут можно и не торопиться. Хотела глумливо закинуть ногу на ногу, как Шерон Стоун в Основном инстинкте, дабы выразить все свое презрение, но получилось только какое-то нелепое «хоба» жирного тюленя. Тьфу, ну хоть ковер им в приемной испортить сумела. Не по своей воле, конечно же, но все равно приятно. — Товарищ майор, — дверь кабинета распахнулась. В проеме появилась встревоженная женская голова, — там приехали… — голове не дали договорить. Майор метнул грозный взгляд на проем, голова ойкнула и быстро скрылась за дверью. — Слушайте, Плисецкий выходит сегодня по УДО, а мы даже не начинали отрабатывать свидетелей. Давайте просто по-быстрому это закончим. — Да я и рада была, учитывая все обстоятельства, но парализующая боль, вкупе с нарастающим гневом, спутали все карты. — Что вы делали в тот день? — Что я делала?! — возмущенный возглас застрял где-то в глотке, перекрывая доступ кислороду. На секунду мне показалось, что стул утыкан раскаленными иглами, я подскочила и уперлась ладонями в стенку. Нет, то был не стул, игла ворочалась внутри меня. — Что я делала? Была мишенью для пьяных утырков. А вы что делали, пока Яков спасал наши жизни ценой собственного здоровья? А? — внизу живота все сжалось в тугой клубок, гневные слова вылетали урывками, с тяжелым придыханием. В глазах резко потемнело, но я собиралась высказать все, прежде чем боль вырубит меня окончательно. — Вы сидели в двух домах от нас… — Это был приказ… — я подняла ладонь вверх, призывая не перебивать. — Подвергали риску жизнь гражданских ради партии чертовой наркоты… — Товарищ майор, надо поторопиться. — Голова дело говорит. Больше не могу, чувствую, как по ногам бегут тонкие горячие ручейки. Да только мент был другого мнения. С воплем: «Да чтоб вас всех подняло, да опустило!» швырнул в сторону двери пресс-папье, явно целясь голове прямо в лобешник, но она оказалась проворнее. — Подождут, мать их за ногу! — Извиняйте, конечно, но срать да родить — нельзя погодить. — Если бы я могла засмеяться, то моим ором унесло бы ошарашенного мента к китайской границе. В кабинет ввалились трое мужчин в белых халатах, всем своим немалым весов впихивая голову в проем. Голова тут же обросла худощавым телом, на котором, словно на жерди, болтался полицейский китель. Пока двое санитаров разворачивали носилки, доктор нацепил на меня манжету тонометра и сосредоточенно принялся качать грушу. Новая волна боли скрутило мое несчастное тело в позу «зю». Я закричала, вцепившись мертвой хваткой в заботливо протянутую ладонь врача. Майор все это время молча наблюдал за процессом с открытым ртом, очнувшись только тогда, когда меня уже погрузили на носилки. — Куда вы ее забираете? — спросил он почему-то у своей коллеги, на что та только пожала плечами. — На афтерпати, блин, куда же еще, — с нотками сарказма в голосе весело ответил доктор. — Там уже все собрались: папаша, друзья, анестезиолог, а вы тут виновников торжества задерживаете. Милочка, придержите дверь, будьте добры. — Дежурная, с сочувствующей миной метнулась к двери, провожая наш эскадрон скорбным взглядом. — Кстати, там в приемной у пациентки воды отошли. Вы бы прибрались, что ли… — последнее, что я увидела, резко побелевшее лицо майора, склонившегося пополам над мусорным ведром.