Докажи силу

Когда родители Бифура не вернулись с заработков, он так и остался жить у Грос и Торура. Он любил тетку и ее мужа, как и их парней. Кузены были ему словно родные братья, которых у него никогда не было. Позже, конечно, стало понятно, что мать с отцом он не увидит. Это понимание было постоянной печалью и с годами притуплявшейся тоской. Но эти чувства прятались в самом глубоком уголке сердца. Он просто жил дальше, и его никто не винил за недостаточное почтение к памяти родителей. По крайней мере, так казалось со стороны – Бифур жил так, будто его матери с отцом и не было никогда, будто он их не любил. Но Грос всегда утверждала, что он слишком добр и жизнелюбив, чтобы добровольно отдавать свою душу тени смерти. Его любовь принадлежит всему миру, но в каких-то моментах лишь ему одному. Как и его печаль была лишь его. Он был золотым сиянием солнца, он был добротой, он был воплощенной надежностью и верой в будущее. Не внешне это проявлялось, но в теплом взгляде, совсем не детском спокойствии и умиротворенности. Было в нем что-то неуловимо радостное, уютное и домашнее. Будто он всегда понимал неизбежность смерти и принимал ее, умел ценить самое малое и брать свою радость отовсюду. Как золотое сияние теплого солнца. Поэтому, выглядеть все могло как угодно, но его нельзя было винить в недостатке любви к близким, даже почившим, или в отсутствии доброты и сострадания. Он просто был жизнерадостным. Грос видела в нем черты своего рода, видела, что ее любят, как родную – просто так. И отвечала тем же. Видела, что ее мальчики обрели прекрасного старшего брата, а ее муж – трудолюбивого и надежного помощника. У них была замечательная семья. Но недолго. Пять лет прожили они вместе и вот, старейшина помогает ему справиться со всеми вопросами ритуала. Молодому, всего пару месяцев как справившему совершеннолетие гному трудно организовать похороны и соблюсти условности как положено. Молодость к такому обычно не готова. Старейшина видит, как Бифур крепится, изо всех сил стараясь вникнуть, понять, не допустить ошибки. Ради себя, и ради мальчиков, которые должны знать и быть уверенными, что они проводили родителей в чертоги Махала как полагается. Старейшина, в числе прочего, говорит: - После надо будет решить судьбу мальчиков. - Они останутся со мной. – Быстро и решительно отрезал, даже нахмурился, что не свойственно юному Бифуру. - Тебе лишь тридцать лет. Тебе ли воспитывать детей? - Я совершеннолетний и могу принимать решения. Я старший в их роду. Я последний старший в их роду. Я им брат. Они останутся со мной. Старейшина кивает. Действительно, Бифур может принимать решение, более того, он последний, кто может принимать решение за родичей. И даже старейшина не сможет ослушаться такой воли. Вечером, после похорон, ему немного неловко смотреть на мальчиков. Крошками были, когда он пришел, крошками и остались. Сейчас тринадцати и шести лет отроду гномы смотрели на него грустно, будто бы даже разочарованно. Рыженький Бомбур вздохнул: - Это потому, что маме надоело готовить мне есть. Это из-за меня, да? Бофур молча обнимает младшего брата за пухлые плечи, и с тоской смотрит на Бифура. Тот присаживается на корточки, и улыбается им: - Ну что вы так говорите ужасно? Хотите, чтобы мамка расстроилась? Она же обидится. Я бы обиделся. Бофур хмурится сердито и шепчет: - Мама умерла. И папа. Бросили. Бифур тоже хмурится на всякий случай: - Это был не их выбор. Их позвал Махал. И там у них есть дело поважнее двух пацанов, которых они любят. Или ты не считаешь, что Махал важнее? - Я считаю, что Бомбур должен быть важнее для них! Вот как я считаю! – Мальчишка разбушевался от бессильной злости и горя. Бифур поймал его, пересев на кресло, и усадил на колено. На другом колене, конечно, он устроил Бомбура, глядящего на него огромными, влажными глазами. Бифур заговорил строго и решительно, удивляясь тому, откуда у него, по сути недавнего подростка, который даже ни одну девушку еще не отводил «прогуляться под луной», взялись все эти слова. - Для начала не Бомбур, а вы оба одинаково важны для них. А теперь слушайте меня хорошо. Мои мама с папой тоже умерли. Они отправились прямо к Махалу, и там выполняют ту работу, ради которой он призвал их. Вы же знаете, мой папка был отличным игрушечных дел мастером. Может именно поэтому их и позвали. Возможно, у Махала набралось много крошечных гномиков, которым скучно играть с теми игрушками что есть, и нужны были новые. Вот он и позвал новых мастеров. Но Махал самый милостивый, он же знал, как нашим родителям, да и вообще любым родителям, больно и грустно бросать своих гномов. Взамен их жизни с детьми здесь, он дает им возможность помогать детям оттуда. И это куда как надежнее и лучше. Потому что здесь мамам и папам нужен сон, еда, отдых, работа. Они не всегда могут быть рядом. А там они, ну… просто чувствуют нас. Чувствуют, когда нам плохо, больно, радостно. Когда мы счастливые и когда мы грустные. Но самый главный дар Махала в том, что они чувствуют угрозу, которая может преследовать нас. Они будут посылать нам знаки, и если мы будем внимательны, то всегда увидим их. Всегда будем видеть наяву, что они рядом и помогают нам. Никакой родитель не откажется от такой гарантии, что сможет защитить своих детей. Я думаю, они рады были согласиться. А разлука в каких-то две или три сотни лет… пффф. Мы тоже проследуем в чертоги Махала, встретимся с ним, и уже не будем расставаться вечность. Бофур скептически уточнил, попытавшись спрятать слезливые нотки в голосе: - Ты сам-то в это веришь? Бомбур переводил испуганный, настороженный и немного воодушевившийся взгляд с одного на другого, посасывая от голода большой палец. Бифур твердо ответил: - Верю. А пока… если хотите, я пригляжу за вами, пока вы не подрастете. Точнее… приглядывать за вами и мама с папой будут, но ко мне можно будет обратиться с просьбами или вопросами. Я всегда помогу. Вы согласны? Бомбур вздохнул, обхватив его предплечье обеими ручками, и мирно засопев. Этот ребенок всегда поразительно быстро засыпал. Бофур же, обычно улыбчивый, хитрый и радостный, глянул на него по прежнему хмуро: - Не верю я тебе. Но ты эти сказки, наверное, для мелкого рассказывал. Для него – пускай. Пускай верит. Я подыграю. И мальчик ушел к себе, шлепая по полу босыми ногами. Сердце Бифура сжалось, когда он увидел эту фигурку – воплощенная грусть. Сутулые худенькие плечики, обвислые куцые косички. Казалось, даже непропорционально большие, всегда привлекающие внимание уши Бофура поникли. Бифур вздохнул, отнес Бомбура в кровать, и отправился к себе – мастерить игрушку. Больно было. Но это пройдет. Все проходит, он знал.