Докажи силу

14. «О Бифуре известно то, что он носил желтый капюшон, играл на кларнете и любил яблочные пироги» (с) - Н… н..т… - Ну, хорошо. Тогда чего? Попробуй. Я пойму. Мы поймем. - К…р…т…хххх… Бофур тяжело вздохнул. Но Бомбур заулыбался: - Картох? Картошку?! Бифур осторожно кивнул. Уголок рта дрогнул, подергался, будто нервно, но братья поняли – улыбался. Бофур восторженно взревел, молодецки хлопнув братьев по плечам. Бифур дернулся от резкого движения, задрожал. Глаза покраснели, сделались мрачными… а потом Бофуру так прилетело по лбу, что он покатился кувырком со стула. Бифур с ревом и кулаками накинулся на кузена. Бомбур, ухмыляясь, направился на кухню. Кузен хотел картошки. Он ему приготовит. Как в детстве. Лучшую. Как учила Дарр. Точно! А потом он ему яблочный пирог спечет! Бифур всегда так радовался втихаря, когда Дарр приносила яблочные пироги! Бифур не показывал, конечно, но Бомбур был ребенком, а дети многое замечают. Звуки ударов за спиной стихли. Бифур еще не пришел в себя, не набрался сил. Быстро уставал. Появился улыбающийся, стирающий с усов кровь Бофур. По его шее тек ручеек крови. - Представляешь, серьгу выдрал, зараза. И не отдает. – Бофур рассмеялся. Бомбур вздохнул, усадил брата на стул и парой стежков зашил порванную мочку. «Ну, ты даешь Бофур. Написать такое, и ждать, что я тут спокойно буду светлые деньки молодости вспоминать?! Дурень! Если через месяц здесь не появится письмо, с подробными объяснениями того, что случилось, я приеду к вам. И за Бифуром присмотрю (а именно с ним что-то и случилось, как я поняла), и тебе уши надеру. И плевать, что на сносях. Тебя еще и муж мой приложит. Почему ты должен читать Бифуру вслух? Он сам не может? Он ослеп? Что случилось? Но ладно… Ладно, недоросль ты глупая. Там, где Бифур купался после смены, растут три ивы над водой. Они постарели, покосились. Над водой наклонились, как купол в чертогах. Там солнечный свет пробивается, и если стоять там, в воде, и смотреть наверх, то можно представить, что ты внутри изумруда – такой маленький-маленький, а зеленый свет проходит сквозь тебя, и ты лишь часть камня. Часть драгоценности. Так было. И так есть до сих пор. Ивы те все еще стоят и солнце все еще светит. Когда у меня родится сын, я отведу его туда, чтобы и он почувствовал себя частью драгоценности. Это все, про драгоценность и изумруды мне рассказал и показал тогда Бифур. Прочти ему: что бы ни случилось, ты все тот же – существо из изумруда. Помни об этом. И вот еще…» Бифур резко взмахивает инструментом, грубыми, широкими движениями. Бофур смотрит с беспокойством, но не мешает. Восхищается. Если бы он так делал – в руках один деревянный огрызок остался бы, но их мастер… в его руках появляется силуэт птицы. Потом движения замедляются, и она приобретает четкие очертания. И вот, почти нежно пальцы проходят там, где появляется оперение. Крылья распахнуты, когти выпущены, клюв раззявлен в ярости. Восхитительная работа. Бофур даже не дышал. Не дышал, не моргал, застыл. Пришедший Бомбур случайно хлопнул входной дверью. Руки с силой дрогнули, и голова разъяренного орла отлетела, с деревянным стуком укатившись под стол. Стремительные движения. Всегда стремительные и смертельно опасные, даже когда Бифур еще был слаб и быстро затихал. Но теперь его раны зажили, восстановилась координация, сила вернулась в руки сторицей, и даже говорит он внятно, правда меньше. Меньше слов помнит и все что помнит - короткие. А на всеобщем и вовсе говорить не может. Понимает все, но не может. Только мычит. Всегда стремительный, как и теперь. Бросается на Бофура, но тот уже готов. Теперь он всегда готов. Принимает кузена в объятья, переворачивается, подминает под себя, руки крутит, усаживается сверху. И ждет. Бессильно касается лбом Бифурова виска, когда видит в светло карих глазах что-то похожее на слезы. Но Бифур не умеет плакать. Никогда. Это же он – их сильный кузен. С самого детства. А покрасневшие, бешеные глаза наблюдают за покачивающимся клыком. Тогда, после порванной мочки, Бофур проколол кончик уха, и снова повесил клык. Когда сумел отнять у Бифура. И теперь тот снова смотрит за ним, как кот за мышью. Напрягается, и пытается ухватить зубами. Бофур со смехом отдергивает голову. Каждый раз почему-то именно серьга не дает покоя Бифуру. Каждый раз он пытается ее выдрать. Но успокаивается. В последнее время он успокаивается все быстрее. А иногда даже смеется, а не просто улыбается. Но улыбка у него с тех пор стала еще замечательнее. «Штольню, где мы с Бифуром работали – закрыли. Дети человечьи повадились туда играть. Ее завалили намертво, так что теперь места, в котором мы с проклятьями (прочти ему: это ты меня научил! Даже муж иногда краснеет, с тех слов! Как есть, со всех сторон испортил девку!) проливали свой пот и мозолили ладони – его больше нет. В вашем доме яблони разрослись. Всюду за мной следуют. Ведь всего две у вас росли – белосортные. А теперь целых десять. Дом ваш яблоками пахнет весь. И немного горелой картошкой. Даст Махал, хоть мои дети Бормбурова обучения не унюхают…» - Ну и как я должен был Махалову корону исхитрится себе в задницу запихнуть? - А ты ж Король, вот и придумал бы. Ты мне лучше скажи… такая честь нам троим оттого, что больше обратиться не к кому было, или мы особенные? - Ха! До вас никто мою корону в жопу Махала не посылал. – Помолчав немного, Торин добавил уже тихо и почти… кротко? Нет, не то слово. Но с чувством. - Вы пошли за мной тогда, и откликнулись на мое предложение сейчас. Вы особенные. К тому же… ваш брат первым позвал злато в наш род. Я его помню. – Король мягко улыбнулся. Сзади раздалось рассерженное фырканье, и мимо протрусил на пони Бифур, бормочущий проклятья себе под нос. Езда на пони, постоянная тряска – делали его настроение дурным. Наверное, это как-то сказывалось на топоре, и Бифуру было неприятно. И вот что поразительно. Он не очень хорошо говорил на кхуздуле, совсем не говорил на всеобщем, но мат из него изливался чисто и вдохновенно, без единой ошибки. «А еще у меня есть сокровище. Мой сын будет играть с ним. На ярмарке нам привезли несколько игрушек, и, вы не поверите, я нашла одну – изумительной работы, красивую настолько, как я никогда в жизни не видела. И что-то смутно знакомое было в ней, будто она близка мне чем-то. Я взяла ее в руки, перевернула, и увидела узор мастера. Бифуров узор! Вот так я узнала, насколько хорош он стал в мастерстве…» Бифур сидит у стены, спокойно и умиротворенно выстругивая игрушку. Тихо улыбается подошедшему Бофуру: - Последняя. Что-то от того далекого и растерянного мальчика просыпается в гноме, который носит смешную шапку и серьгу-клык. Он потерянно произносит: - Не говори так. Большая ладонь Бифура ободряющим жестом ложится на спину кузена. Как тогда, очень давно, когда ему тоже было плохо. Только спина эта теперь широкая и крепкая. И берет в руки он себя особенно быстро. Мимо проходит Торин, даже не глядя на них. Бофур бросает: - Эй! Отнимем Аркенстон у коротышки – можешь его вместо Ауловой короны себе в жопу затолкать. – И буркнул уже в сторону. – Ублюдок надменный. Ладонь короля сжалась на рукояти меча. Но он почувствовал и перехватил долгий, спокойный и одновременно бешеный взгляд Бифура. Старший по возрасту гном коротко бросил, все еще держа ладонь на спине брата: - Завтра бой. Король. – Он постучал пальцем по топору, застрявшему во лбу, - Попробуй отхватить себе такой же. Украшение. Девкам нравится. А то рожей не вышел. Как королеву найдешь иначе? – И улыбнулся широко. Так он улыбался по молодости в тавернах, когда они с Бофуром и подельниками обсуждали что-то дерзкое. Торин гулко расхохотался. Такой смех был у его деда. Впервые за столько лет этот громкий, рокочущий смех раздается в этих чертогах. Будто весь Эребор вздохнул и вдохнул новую мощь в вернувшегося короля. Наследники здесь. Питают его силой рода. Братья – наполняют силой его руки. Советники, пробуждают древнюю память одним своим существованием. Преступник на его стороне, обещая прикрытие теней и мрака. Простолюдины. Всегда те, кто умеют пробудить королевский хохот. Пусть и с ноткой безумия. Но королевской щедростью простолюдины облачены в лучшие доспехи к завтрашнему бою. «А желтый Бифуров плащ, который он забыл, когда уходил – стал разноцветным. Заплатки на нем красные, синие, зеленые, серые, коричневые, фиолетовые. Затаскала я его, но он у меня любимый. И он тоже пахнет яблоками. Этот запах всегда со мной. А сыну расскажу, что яблоки любил мой лучший друг. Прочти ему Бофур: держись и помни - кроме тебя едва ли существуют благородные. Королевская стать пусть остается безумцам и надменным царицам, с косами, в которые вплетены драгоценные камни. Лишь твой взгляд – чистый янтарь, в твоих руках сила, а ты – существо из изумруда. Они выкованы из камня, а ты – пришел из драгоценности. Живи еще. Приеду в гости, познакомлю с мужем, покажу сына. И к тому моменту желаю увидеть твою жену, и твоих детей. Хочу видеть, как они виснут на дядьке Бофуре, который рассказывает чудесные сказки, и клянчат вкусности у дядьки Бомбура. Так будет, драгоценный. Никакие раны этого не изменят. До тех пор, пока ты носишь желтые плащи, играешь на кларнете и любишь яблочные пироги…» Бифур думал о том, что у него чертовски устали руки. Наклонился. Ладонью закрыл остановившийся взгляд. Злато, которое он предсказал принцессе – погибло. Руки устали, а впереди так много работы. «Короли уйдут, и это будет горе. Но если уйдут изумрудные существа вроде нас с тобой – это будет горе и смерть. Поэтому живи. И братьям скажи, чтобы жили. Я хочу, чтобы где-то в мире оставались игрушки с узором мастера, звучала флейта и томилась вкуснейшая похлебка над огнем. Не в королях жизнь. В нас».