Докажи силу

13. С каждым шагом, что приближал их к двум вершинам, венчавшим подземелья Кхазад-Дума, в них угасало то, что делало их бродягам и работягами. Зато в них, в каждом, рождался зов. Туда – домой. Барабанной дробью каждый шаг. Освободить. Вернуть каждого сына Мории в родные чертоги. Каждого купца. Каждую сестру и мать. Каждого воина, каждого рудокопа. Сражаться за это изо всех сил. Эреборцы, вышагивавшие рядом, вряд ли это чувствовали. Да, гордость и решимость, потому что они гномы и должны вернуть то, что принадлежит всему гномьему народу по праву. Но они трое – дети. Кровью привязаны. Слышат зов и разъяренный рев предков в оскверненных залах. Теряют то, что делает их обычными работящими мужиками и встают на бой с осквернителями дома. Как воины. Как солдаты. Волшебство в этом, не иначе. Но Бифур не возражал. Бофур боялся все больше. Такая решимость всегда несет кровь – по себе знал. Бомбур шел за братьями и втихаря запасался лекарствами. Нитками и иглами, чтобы шить плоть. Для повара это не трудно. Все, что сделано из мяса – похоже. Мазями, выпивкой и дурманом, чтобы облегчать боль. Пузырьком со смертельным даже для гномьего организма ядом. Если к этому приведет его долг, и если милосердие будет заключаться именно в этом. Бифур мало думает. В общем-то, это не странно, наверное. В голове чертовски мало мыслей, а больше всего он думает о том, что у него чертовски устали руки. Очень-очень! В остальном… подойди к нему сейчас даже Бомбур – он убьет его. Красная пелена, стук сердца в ушах, и плоть, которую надо умертвить. Кровь. И уставшие руки. Много работы. Бофур худощавый и гибкий, ему не трудно извиваться, прыгать, уворачиваться и отскакивать. Ему не трудно оставаться целым. Но ему так трудно уследить за двумя братьями. Один в одной стороне, другой в другой. И ощущение такое, будто его самого сейчас разорвет надвое. И страх. Одуряющий, мешающий думать. Но Бофур справляется с ним. Он не зря был «плохим парнем» в свое время. Бомбур не чувствует ничего. Лишь немного его забавляет удивление орков, когда они понимают, что такой здоровяк двигается намного стремительнее и смертоноснее, чем от него можно ожидать. В остальном – ничего. Впрочем, он поглядывает по сторонам, не выпуская из виду шапку-ушанку и растрепанные, с прядками седины космы, торчащие во все стороны. Балин хмуро смотрел, как лекарь колдует над… Королем. Руки Торина мелко, неконтролируемо дрожали. Веки, губы – подрагивали. Кадык ходил по горлу туда-сюда. И все же он был в сознании. Все же был цел. Относительно. Удивительно тихо. Громко умирать – ни один гном себе не позволит. Орки бы и рады повизжать от боли и ран перед смертью, но умирающие рядом гномы – не позволят. Битва все еще идет, хоть уцелевшие и не могут больше в ней участвовать. Глухой гул стонов. Но громких звуков тут нет. Только иногда редкий вскрик, когда устало бредущий уцелевший всаживает топор в голову друга. Или плющит кованым сапогом голову врага. В этой тишине хриплый крик раздается как гром небесный. Такие крики слышны глуше и дальше, ведь выжили немногие. Но на их участке – это первый подобный крик. Болезненный настолько, хриплый, надсадный, что Балин чувствует словно наяву, как по его позвоночнику проводят острым лезвием до основания. - Лека-арь! Лека-арь! Гном, который зовет – бредет в их сторону. Их группку трудно не приметить. Балин чувствует, как сзади, молча, встает Двалин. Дрожит от усталости, но внешне тверд, как скала. Гном приближается, и Балин нервно хихикает. Шапка вместо шлема! Махал, вот так шутка! А гном, когда приблизился, смешным не выглядел. В глазах, сухих и черных, как уголь – только решимость и злоба. Он дергает Жаира за плечо, отрывая от полулежащего Торина, с требовательным вопросом и приказом: - Лекарь? Вставай, пошли. Двалин даже не вздыхает. Просто делает шаг вперед, чтобы убрать солдата от короля. И - наверное, это с ним впервые в жизни - получает по носу так, что падает. Двалин ходит бесшумно, его нельзя услышать, к тому же гном стоял к ним спиной. Двалин всегда ожидает удара, поэтому его нельзя застать врасплох. Но страшный гном в шапке вместо шлема стремительно разворачивается, и добивает уставшего брата, всадив ему кулак с кастетом промеж глаз. Рывком поднимает лекаря на ноги, грубо рявкнув: - Пошли. Балин пытается привести солдата в чувство: - Ты уводишь лекаря от Короля. - Да хоть от самого Ауле. Пусть засунут свои короны друг дружке в задницы. - Остановись… И он останавливается. Только для того, чтобы повернуться, прожечь помертвевшим от горя взглядом, и рявкнуть: - Если брат умрет – вернусь и убью этого. – Он с ненавистью кивает на Торина, который, чуть приоткрыв глаза, поворачивает лицо в сторону солдата и… широко, почти весело улыбается тому окровавленными губами. Эти друг друга поняли. Балин запомнил ту улыбку. Она была последней за несколько лет. Потому что тогда Торин еще не знал, что Фрерин погиб. А Торин хрипло говорит: - Как странно, что гном называет Махала «Ауле». Когда Бофур доводит лекаря до Бифура, они видят картину того, как Бомбур, с разъяренным ревом, пузом отталкивает от кузена гнома, который хотел добить Бифура. Бомбур в бессильном гневе – страшное зрелище. Такое же страшное, как все вокруг. «Дарр… Привет, Дарр, это Бофур. Я никогда в жизни не писал писем и не знаю, как это делается. И мне немного не до поиска верных слов. Мы снова в Эред-Луине. Если что – пиши сюда. Дарр! Прошу тебя – пиши! Я буду читать твои письма Бифуру вслух, это порадует его, это так нужно нам всем! Ты не обращай внимания – просто пиши, хорошо? Мы все будем очень рады! Пожалуйста, напиши нам, как только сможешь. Про дом, про реку, в которой любил купаться Бифур… Знаешь, мне кажется, что ты лучше меня знаешь, что он тогда любил. Заклинаю тебя, напиши обо всем, что может быть ему дорого или приятно! Дарр, я умоляю тебя. Помоги нам!»