Не было печали...

Штольман выпил рюмку коньяка, открыл одно из дел. Оно не давало ему покоя. Он прочитал страницу, затем еще раз. Что-то в показаниях его смущало, но он не мог понять, что именно. Может, стоит пойти домой и отдохнуть? Даже если он придет среди ночи и разбудит Анну. Он уже взял трость, как в кабинет вбежал дежурный. — Ваше высокоблагродье, в заведении маман тело нашли. Вот черт! Этот безумный день никогда не закончится! Он посмотрел на часы. Было уже далеко за полночь. Начался новый безумный день. — За доктором Милцем послали? — Послали. А Вам Антон Андреич нужен? — Да зачем он мне? Пусть спит. Ты же говоришь, что там только одно тело, не резня ведь… Но когда он пришел в бордель, он пожалел, что не вызвал Коробейникова. Тело было действительно одно. А вот голосивших вокруг него — несколько. — Ах, Яков Платонович, опять у нас происшествие… За что же нам это? — запричитала Аглая Львовна. — Чей клиент? Кто таков? — спросил Штольман, склоняюсь к трупу. Голова господина была в крови, но было непохоже, что он умер от удара, череп не был проломлен. — Ничей. Не наш гость, он у нас никогда не бывал, — с уверенностью сказала маман. — Он только зашел в дверь, упал… Мы грохот услышали, прибежали. А он уже не дышал, — сказал кто-то из девиц. — Кто-нибудь что-нибудь видел? — Нет… Мы только слышали… — И что, никто его никогда не видел? — Нет, этот господин точно не из Затонска. Мы б такого видного господина знали. Красивый, да еще при деньгах. Вы на его одежду посмотрите… Мужчина был лет тридцати-тридцати пяти, действительно очень привлекательной внешности, блондин с голубыми глазами, хорошо сложенный, высокого роста. Одет дорого. Ни бумажника, ни документов. Карманы пустые. При нем совершенно ничего. Похоже на ограбление. Тут Штольман заметил, что один из сапогов как-то странно топорщился, и вытащил маленькую записную книжку. Все записи были на немецком языке. Да, мужчина определенно мог быть немцем, скорее всего, Остзейским немцем, как и он сам. Он пролистал книжку, ни имени владельца, ни монограммы… Нужно будет прочитать записи, возможно, из них что-нибудь и будет ясно. Кому же он помешал тут в Затонске? И от чего умер? Ответ на это дал подоспевший доктор Милц. — Он ведь не от раны на голове умер? — Нет, таким ударом его разве что могли оглушить… — Александр Фраицевич внимательнее осмотрел тело. — Похоже на естественную смерть. Сердечный приступ. — Смерть от сердечного приступа? После удара по голове молодому мужчине? — усомнился Штольман. — Я утром займусь вскрытием и скажу точнее. Если так, то это не умышленное убийство. Но ограбление в любом случае имело место. Где ограбили? Откуда он пришел? Свидетелей на улице не было. Опросили в гостинице и на постоялом дворе, в меблированных комнатах, он нигде не останавливался. Завтра нужно будет опросить извозчиков, не привозил ли его кто в город. Не с неба же он упал. Штольман вернулся в управление и принялся читать записную книжку убитого. Читал до того момента, пока у него не стали слипаться глаза. В ней не было ничего, что могло бы помочь определить личность владельца или хотя бы его знакомых. Только заметки о его многочисленных интрижках, но без имен. Это была только потеря времени. Он устал и очень хотел спать. До дома было лишь несколько минут пешком, и он неспешно пошел туда, мечтая поспать хотя бы часа три на мягкой постели. Но постель его ждала в гостиной — на диване. Анна постелила ему там и даже оставила его пижаму. Что ж, это все же лучше, чем в каталажке… Он грустно улыбнулся, Анна быстро научилась у Павла, как поступать с провинившимся мужем. Что ж, он это заслужил. Он забылся сном без сновидений и проснулся от грохота с кухни. Анна уронила на пол крышку от чайника и дула на руку, видимо, она обожглась. Он хотел посмотреть ее руку, но она отдернула ее. — Не нужно, Яков Платонович… Я Вас не ждала сегодня… Я думала, Вы останетесь в заведении… — Ну нужно же мне переодеться, побриться, наконец чаю попить… А в заведении мне и часа хватило, — спросонья Штольман не понял, что они с Анной говорят о разных вещах. — Ах, и часа Вам хватило… Ну что ж, хоть за это время Вас приголубили. — Приголубили? — Штольман проснулся мгновенно. — Анна, ты что же думаешь, что я пошел туда после нашей ссоры как мужчина? — А что прикажете еще думать? Я приходила к Вам ночью в участок, а дежурный мне сказал, что Вы в борделе… Яков Платонович серьезно посмотрел на жену: — Анна, да если бы я даже пошел туда как посетитель, разве бы я об этом сказал в управлении? Там нашли тело, вот мне и пришлось идти туда. И я пробыл там не больше часа, пока все осматривал, ждал доктора Милца, беседовал с девицами мадам. А потом снова пошел в участок… Так ты поэтому мне постелила в гостиной? — наконец понял он. — Мне было бы неловко спать в Вами в одной постели, — честно сказала Анна. — Ну а уж со мной и подавно… Это можно понять… Аня, я вчера был неправ. Я очень сожалею, что я так разозлился. Но как бы я не злился, не негодовал, я бы никогда не пошел ни в бордель, ни к другой женщине. Я просто оказался в управлении, когда в заведении маман нашли убитого, только и всего. Анна, скажи, пожалуйста, как тебе вообще в голову пришла мысль, что я пошел к девочкам маман? Ты ведь знаешь мое мнение о женщинах такого толка. Я и до этого бывал не раз в борделе, но только по службе. — Но Вы же подумали, что я унизила женщину, которая была Вам когда-то дорога… Что я использовала против Вас Ваши откровения… Что я, можно сказать, предала Вас… — понуро сказала Анна. — Что я был взбешен этим настолько, что мог пойти, так сказать, искать понимания? Анна кивнула: — Я знаю, что это я во всем виновата… Я понимаю, что Вы не хотели меня видеть… Я подумала, что, возможно, что Вам просто была нужна компания… И Вы пошли за этим… — То есть ты не думала, что я тебе мог изменить? — серьезно спросил Штольман. — Нет, не думала. Вы не такой человек, Яков Платонович… Но Вы, возможно, могли бы искать общества, раз я так с Вами обошлась… — То есть, по-твоему, ты упала в моих глазах настолько низко, что я после этого не побрезговал компанией продажных женщин? — Я думала, Вы пошли в участок и пили там один… — А я пошел в бордель напиться в компании девиц, чтоб не было так одиноко? И чтоб меня там еще и пожалели? Или, как ты сказала, приголубили? Анна молчала. Но, похоже, так она и думала. — Эх, Анна, Анна, — покачал он головой. — Ну логика в этом своя, конечно, есть… Но я бы никогда не мог подумать о тебе так плохо. И я никак не мог посчитать твое необдуманное высказывание предательством. Я знаю тебя довольно хорошо, чтоб понять, что это не было сделано намеренно. И если бы даже это было и так, чем бы я был лучше? Это тоже было бы предательством. Даже если бы я просто пошел за компанией, как ты говоришь, а не изменил. Я бы никогда так не поступил. Аня, я не для того на тебе женился, чтоб после каждой ссоры или размолвки искать утешения у других женщин. У меня на это есть жена. — Но я же теперь не нужна Вам как жена… — тихо сказала Анна. — Не нужна как жена? — удивился Яков Платонович. — Что за глупость? Конечно, ты нужна мне. Ты мне будешь нужна всегда. — Но Вы же сказали, чтоб я не ждала Вас, чтоб ложилась спать одна… — Ах, вот в чем дело. Анна, мне просто нужно было побыть одному, привести свои мысли в порядок. Я не хотел, чтоб ты сидела полночи и ждала меня. И не хотел потом прийти посреди ночи и случайно разбудить тебя. Я хотел, чтоб ты отдохнула. Но, как оказалось, тон, которым я это сказал, навел тебя на совсем другие мысли. Я вовсе не имел в виду, что ты меня больше не интересуешь как женщина. Ты — моя единственная женщина, что бы ни случилось. Ты меня понимаешь? Анна кивнула. — Давай договоримся, если мы и впредь когда-то поссоримся, не важно из-за чего, и тебе на тот момент будет легче, если мы не будем делить спальню, скажи мне. Я могу спать и в гостиной, хотя, конечно, предпочел бы вместе с тобой. Но не придумывай себе ничего. Как сейчас. Да, я был сердит на тебя. Но вовсе не по той причине, что предположила ты. Я хочу, чтоб ты раз и навсегда поняла, что если я решаю что-то за нас обоих, даже за тебя, то на это есть основания. А не моя прихоть… Тут в дверь постучали, это был городовой. — Ваше высокблагродие! Вас господин полицмейстер к себе требует. Сейчас. Незамедлительно! — Анна, давай закончим этот разговор вечером. Анна кивнула. Он хотел поцеловать ее в щеку, но она отвернулась. Что ж, она имеет право обижаться… После того, как он повел себя с ней, да еще после того, как она напридумывала себе Бог знает что, отойти было не просто… Что же там такого случилось в участке, если за ним послали так спешно? Трегубов был в ярости. — Яков Платонович! За городом нашли вещи того убитого немца. — Очень хорошо. Значит, теперь можно установить, кто это? — А это Вы мне должны сказать, кто! — Я? Я не знаю этого человека. Никогда раньше его не видел. Он не имеет ко мне никакого отношения. — Да неужели?? Это был нарочный к Вам, Яков Платонович! — Ко мне?? — Он вез Вам пакет. Этот пакет был вскрыт, содержимое выпортошено. Остался лишь конверт с письмом, да еще одна вещица. Вот полюбуйтесь, — Трегубов протянул Штольману неподписанный конверт. Штольман вынул из него лист бумаги. «Любезный кузен Яков Платонович! Я все еще пока в имении и не знаю, когда смогу выбраться в Петербург. Посылаю Вам с оказией Ваш семейный портрет. Не рискнул отправить его по почте. Посылаю с нарочным, он едет в Ваши края и заедет к Вам. Александр» Штольман выругался про себя. Александр отправил ему какой-то портрет. Ладно хоть письмо написал не на княжеской бумаге… Если ли шансы хоть как-то выкрутиться перед Трегубовым? Полицмейстер протянул ему портрет размером чуть больше его ладони. На нем были Дмитрий Александрович примерно того возраста, что и он сейчас, его матушка — на несколько лет старше, чем на миниатюре, которую ему отдал Александр в Петербурге, и… очень похожий на Дмитрия Александровича мальчик лет пяти, в котором он признал самого себя… Князь, по-видимому, после смерти Кати заказал портрет своей несостоявшейся семьи. Чтоб хотя бы на портрете они были все вместе. Как же некстати был сейчас этот портрет… Как все объяснить Трегубову? — И что Вы скажете на это Яков Платонович? Как это понимать?? — Ну… Это… — Анна Викторовна хоть не знает? — О чем? — решил выиграть время Штольман и услышать версию начальства. — О том, что Вы, Яков Платонович, двоеженец! — Чтоо?? Д-д-двоеженец?? — от неожиданности Яков Платонович стал заикаться. — П-почему д-двоеженец? — Ну так если Вы не скрываете ту семью от родственников, значит, она законная. А двух браков у нас иметь не положено. А с Анной Викторовной Вы ведь тоже в церкви венчались. Или не венчались? А так, во грехе живете? — Венчался… — А если венчались с ней, то это дело подсудное! Боже помоги! В какой переплет он попал! Трегубов думает, что на портрете он со своей другой женой и сыном… А на Анне или женат незаконно, или вообще не женат… Уж неизвестно, что лучше — быть в глазах Трегубова двоеженцем или княжеским бастардом… Нет, бастардом все же лучше, это и правда не подсудно… Что же делать? И как доказать Трегубову, что мужчина на портрете не он, если они с Дмитрием на одно лицо? Да, лицо одно, но одежда-то другая! — Так что же это Вы, Николай Васильевич, действительно думаете, что я завел где-то семью, потом приехал к вам Затонск и женился на Анне Викторовне? Хорошего же Вы обо мне мнения! Вы на портрет-то хорошенько посмотрите, на то, во что на нем люди одеты. Портрету лет тридцать, не меньше. Стал бы я сам так выряжаться, а тем более свою жену выряжать в платье времен Она? Это я со своими родителями. — Вы с родителями? — не очень поверил полицмейстер. — Да, я с отцом и матушкой. Незадолго до ее смерти. Этот портрет пропал, когда она ездила в гости к дальним родственникам. Вот, слава тебе Господи, нашелся через столько лет… Я уж и не чаял его снова увидеть. — А что это за родственники? Этот Александр Вас называет кузеном. — Очень дальние, пятая вода на киселе… Четвероюродные, вроде бы. А Александр — он всех родственников называет кузенами. Знаете ведь нынешнюю молодежь, никакого уважения к семейным традициям… — Штольман нес чушь, какая только приходила ему в голову. — Ну, а телеграмму Вы этому родственнику послать можете, чтоб хоть личность убитого установить? Ну и что помимо Вашего портрета он вез. И куда, к кому и зачем ехал. — Сегодня же отправлю, — пообещал начальник сыскного отделения. Никогда еще Штольман не был так близок к провалу.