Не было печали...

Начальник сыскного отделения понимал, что он больше не мог заниматься расследованием сам, поскольку был заинтересованной стороной. Вести дальше расследование должен был Коробейников. Но Трегубов был необычайно снисходителен к нему. То ли потому, что чувствовал вину за то, что безосновательно фактически обвинил Штольмана в преступлении. То ли по какой другой причине. Но он отдал ему портрет и даже решил закрыть глаза на его причастность к делу. — Нет смысла, Яков Платонович, говорить Вам держаться подальше, Вы ведь все равно влезете, так или иначе. Но Вы уж постарайтесь больше работать с полученными сведениями, чем собирать их. Свидетелями и другими потерпевшими, если появятся, пусть занимается Антон Андреевич. Ну и, конечно, подозреваемыми. В общем, полицмейстер оставил ему ту часть работы, которую потом можно было без труда приписать Коробейникову. Что ж, это лучше, чем быть отстраненным совсем. — Мне все же хотелось бы осмотреть вещи погибшего и место, где их нашли. — Хорошо, езжайте потом с Коробейниковым. Антон Андреевич сидел за своим столом и вертел в руках бумажный пакет. Увидев Штольмана, он сразу же вскочил. — Утро доброе, Яков Платонович. — Да не похоже, что оно доброе, и еще неизвестно, каким день выдастся, — без оптимизма ответил он. — Улики осматриваете? — Да вот, пакет как пакет, ничего особенного. Не понятно, что там могло быть. Штольман взял из его рук раскуроченный пакет. — Ну как же Антон Андреич? По размеру, а главное по толщине пакета можно сказать, что пропала, возможно, стопка бумаг, плоская коробка, книга… — А Вы сами, Яков Платонович, не знаете, что Вам везли? — Понятия не имею. Я вообще был удивлен, что мне что-то послали, да еще с нарочным. Не уверен, что этот человек вез что-то только для меня. Возможно, он положил в тот пакет и то, что он должен был доставить для кого-то другого. Я сегодня пошлю телеграмму, чтоб выяснить про погибшего и про то, что он мог везти. — Хорошо бы побыстрее получить ответ, а то мы даже не знаем, кто он. — Ну, ответ я получу самое быстрое завтра или послезавтра, — Штольман подумал о том, что телеграмма придет в какой-нибудь городок неподалеку от имения Ливенов. Пока ее доставят в имение, пока Александр составит ответ и отправит его с кем-нибудь на почту, пройдет время. Да и то, если он вообще никуда не уехал. — А что еще нашли? — Вот платок носовой, на нем инициалы с латинскими S и B. — Нашел кто? — Крестьянин Матюшкин ехал рано утром на своей телеге в город на рынок торговать и увидел, что в канаве что-то белеется. Слез с телеги, а там этот платок. А неподалеку пакет. Он подумал, что барина какого ограбили, и привез находки в участок. — Допрошен? — А то как же. Аж самим полицмейстером. — Даже так? — Да, дежурный увидел, что на платке буква не наша и сразу подумал, не того ли умершего, что в борделе ночью нашли. Трегубов сегодня рано пришел, дежурный ему доложил. И тот его сразу в свой кабинет. Потом отпустил его, отдал мне пакет и платок и сказал в двух словах, что случилось. Интересно, а что Коробейникову ничего про семейный портрет не сказали? Неужели Трегубов скрыл это? Или это записано в показаниях, а Коробейников еще их и не открывал? — А показания где? — Так нет их, Николай Васильевич не записывал, так допросил. Надо на рынок идти. Штольман выругался про себя. Отпустить свидетеля, не сняв показаний? И это полицмейстер? — А он точно там? — А куда ему деться? Ему ведь надо распродать то, что привез. Я сейчас же и пойду. — Спросите его, сможет ли он показать место, где обнаружил находки. Вдруг поблизости было еще что-то, чего он не увидел. — Яков Платонович, а правда, что в пакете был Ваш семейный портрет? — Вам Трегубов сказал? — Нет, дежурный. Он сказал, что в пакете была картина, а мужчина на ней сильно на нашего Яков Платоныча похож, как будто это его родитель. А потом мне Трегубов сказал, что пакет предназначался Вам… — Правда, — Штольман не хотел бы об этом говорить, но этого было не избежать. Это не было его частным делом. Это было делом следствия. И скрыть от Коробейникова улику он тоже не мог. Трегубов вообще не должен был ее ему отдавать. — Вот, Антон Андреич, — он достал из саквояжа портрет. — Какая приятная пара Ваши родители, Яков Платонович. Матушка у Вас такая красивая, а батюшка такой… представительный. И Вы на него так похожи. Штольман усмехнулся. Матушка, значит, красивая, а для батюшки лучше комплимента, чем представительный не нашлось… Что ж, был бы его настоящим отцом Штольман, и внешность бы ему досталась не представительная, а привлекательная… — Я бы не хотел, Антон Андреич, оставлять это портрет среди прочих улик. Он мне слишком дорог, ведь мои родители умерли, и это почти все, что у меня от них осталось. Но я принесу его обратно в любой момент, если это понадобится. — Яков Платонович, так я пошел на рынок? — по привычке доложился Коробейников начальнику сыскного отделения. — Так следствие же Вы ведете, Антон Андреевич. Это я перед вами должен отчитываться. Я сейчас пойду отправлю телеграмму, а потом обратно в участок. — Тогда здесь и встретимся. Если свидетель помнит место, туда и отправимся. Поедемте вместе, Яков Платонович. А как вернемся, мне нужно будет снять показания с Вас как с потерпевшего. Да, ему самому ведь тоже нужно будет давать показания. И очень осторожно. Чтоб не сказать ничего лишнего, но и не утаить. Штольман отправил телеграмму Александру и решил зайти к доктору Милцу, возможно, он уже закончил вскрытие. — Александр Францевич, думаю, слухи до Вас еще не дошли. Но, как оказалось, Ваш клиент ехал ко мне с пакетом от родственника. Как Вы сами понимаете, я уже следствие не веду. Поэтому спрашивать о результатах вскрытия не имею права. — Но все же надеетесь, что я с Вами ими поделюсь. Знаю, что права не имею, но и смысла скрывать не вижу. Антон Андреич ведь все равно с Вами советоваться будет… — И каков вердикт? — Все тот же. Умер от сердечного приступа. От удара по голове получил небольшое сотрясение мозга. Возможно, был без сознания какое-то время, потом не понимал, куда шел… Но умер точно не от удара, а от сердечного приступа. — А сердечный приступ мог случиться от нервного потрясения? От того, например, что он очнулся после удара и обнаружил, что ограблен? — Почему же нет? Приступ хоть от чего может случиться. — Даже у такого молодого и на вид здорового мужчины? — Так у него сердце вполне здоровое, а нервы могли быть не к черту. А от нервов, Яков Платонович, все может быть. — И никаких спорных моментов? Например, что он мог быть чем-то отравлен, но это трудно увидеть? — Я этого не вижу. Для меня картина ясная. Я не предполагаю и не угадываю. Если б у Анны Викторовны не пропал дар, возможно, она бы могла дух этого господина расспросить и рассеять Ваши сомнения, — совершенно серьезно сказал доктор. — А почему рана на голове в этом месте? Человек, нанесший ее, был маленького роста? — Нет, бил, куда мог попасть. На нем же шляпа, вероятнее всего, была. Так что бил, чтоб по самой голове попало. Бил палкой, я в ране нашел частички коры. Кожа стиснута, отсюда и кровь. Удар не особо сильный, такой мог нанести кто угодно. Бил, как Вы понимаете, сзади, и он — правша. Больше я ничего сказать не могу. — Александр Францевич, когда Коробейников придет, Вы ему все это и скажите. — Непременно. У Штольмана была маленькая надежда, что курьер умер не своей смертью, что был, например, отравлен. Тогда бы был смысл — отравили где-то ранее, подождали, когда ему будет совсем плохо, и стукнули по голове. И он на последнем издыхании добрел до борделя и там упал замертво. Или же рана просто казалась несерьезной, а оказалась смертельной. Но ничего подобного. И доктору можно верить. А тут какой-то абсурд, стукнули по голове, а потом человек скончался от сердечного приступа. Или вовсе не абсурд? Что он вез что-то такое, или же от кого-то или кому-то, что после того, как он очнулся от удара и обнаружил, что эта вещь пропала, ему действительно могло стать плохо с сердцем? Если так, то что это могло быть? Очень крупная сумма денег, за которую он бы никогда не смог рассчитаться? Какие-то секретные документы, за утерю которых его все равно бы убили? Он сомневался, что пропажа семейного портрета могла спровоцировать сердечный приступ. Даже если пропали бумаги, в которых говорилось о связи Штольмана и Ливенов, вряд ли они представляли такую ценность, чтоб из-за этого остановилось сердце. Скорее это было что-то, что курьер вез не для Штольмана, а для другого получателя. Нужно обязательно выяснить, кому и что он еще вез. Вскоре после возвращения Штольмана в участок пришел и Коробейников. Крестьянин Матюшкин оказался человеком сообразительным, на тех местах, где он нашел вещи барина, он воткнул палки. Место это было не менее двух верст от города. По пути туда Штольман сказал, чтоб Коробейников и городовой, везший их, смотрели во все глаза, не увидят ли они вдоль дороги еще чего-нибудь. И не доезжая четверть версты, городовой заметил что-то в грязи в канаве. Это оказался выброшенный кем-то саквояж. Дорогой, добротный… и весьма примечательный. С двойным дном. В это отделение можно было легко положить не только пакет для Штольмана, но и пару пачек денег и еще что-нибудь. Кроме саквояжа новых улик обнаружено не было. Подозрения Штольмана насчет курьера все больше усиливались. Но он подождет, пока придет телеграмма от Александра. Штольман уже понял, что тот, кто ограбил нарочного, не шел пешком. Зачем ему было идти за город, да еще бросать вещи в разных местах? Скорее всего, он был на коляске или, возможно, на лошади. И по пути проверял награбленное. Сначала нашел потайное отделение в саквояже и выбросил его, затем выкинул ненужный ему портрет какой-то семьи и бумажный пакет и оставил себе то, что в нем кроме этого было. Получается, что ехал он еще засветло, раз мог разглядеть то, что ему досталось. А курьер дошел до борделя после полуночи. Где он был все это время? Или на экипаже был фонарь? Когда нарочный приехал в Затонск? Как добрался до города? Почему сразу не пошел с пакетом к Штольману? Слишком много вопросов без ответов. По возвращении в участок, Коробейников записал показания потерпевшего Штольмана. Дальний родственник Александр Дмитриевич Ливен без предупреждения отправил ему пакет с нарочным. Что было похищено из пакета, ему не известно. Записка от родственника и семейный портрет предназначались действительно ему. Найденный платок ему не принадлежал. Нарочный был ему не знаком. Штольман не сказал ни одного лишнего слова. Коробейников пошел к доктору Милцу, а Штольман — на рынок. Антон Андреевич описал ему крестьянина довольно подробно, чтоб его можно было узнать среди торговавших. И все же он прошел мимо. Но его окликнули: — Барин! Не меня ли Вы ищите? — Если Вы — Матюшкин, то Вас. — Я. Матюшкин Евсей Фомич. — Значит, это Вы нашли мои вещи сегодня? — Я. Где же у Вас, барин, украли-то такую красоту? — Красоту? — Картину Вашу. — Не у меня украли, у человека, который ее вез ко мне. Этот портрет был потерян и нашелся у дальних родственников, и если бы не Вы, снова бы пропал. На нем мои покойные матушка с отцом и я. — Матушка у Вас, барин, настоящая красавица была. И батюшка Ваш такой господин видный, сразу ясно, из благородных… Куда уж благороднее, если князь… Про матушку он уже слышит сегодня второй раз, что она красавица. Но не про отца. — А Вы на батюшку своего похожи, его сынок. — Неужели запомнили? — Да, память у меня на лица хорошая. А на картине Ваш батюшка прям как живой выглядел… Вы ведь, барин, поди, пришли спросить, не находил ли я еще чего. Но я уже полицейскому чину сказал, что все, что нашел, снес в участок… — Нет, мне уже самому в полиции сказали, что ничего больше не было. Я за другим пришел. Отблагодарить Вас. — Отблагодарить? Да за что же? — За то, что мимо не проехали, а потом то, что нашли, обратно не выкинули. — Да как же это можно было выкинуть? Это ж понятно, что картину такую искали бы… Там же семья чья-то. — А у Вас-то семья есть? — Да как не быть? Жена и четверо детей, один сын уж со своей семьей, да дочь вот по осени замуж собралась. «Вот и повод отблагодарить и не обидеть», — подумал Яков Платонович. — А приданое-то ей собрали? — Собрали, что могли. — Тогда и от нас с женой прибавьте, — Штольман протянул ассигнацию. — Зачем же, барин? Не нужно этого. — Так я не Вам и даю, а дочери Вашей на приданое. — Так что Анне сказать, от кого ей это? — Скажите так, что от барина, у которого жена тоже Анна. Пусть будет счастлива со своим мужем, как я со своей Анной. Он сказал правду, что был счастлив с Анной, хоть они и были в ссоре… Почему все стало еще хуже, чем было накануне вечером? Он не должен был уходить в участок на всю ночь, не объяснив Анне причины хотя бы в двух словах. И, возможно, у нее не появилось бы то беспочвенное подозрение. Беспочвенное ли? Для него — да. Но, похоже, не для Анны. Он говорил ей не раз, что теперь она его единственная женщина. Теперь. А раньше? Видимо, она не понимала разницы, и это ей нужно объяснить… В любом случае эта ссора не могла продолжаться вечно, нужно было каким-то образом прийти к примирению. И он должен был сделать к этому первый шаг. Проходя мимо рядов, он понял, насколько голоден. Он не ел ничего с предыдущего дня, а утром не попил даже чая, будучи спешно вызванным в участок Трегубовым. Он купил калач, чтоб разделить его с Коробейниковым. Антон Андреич сидел кабинете и думал о том, что сказал ему доктор Милц. Странная смерть… Надо посоветоваться со Штольманом. Он пересказал Якову Платоновичу то, что тот сам попросил доктора сказать ему. — И что Вы думаете об этом, Яков Платонович? Смерть от сердечного приступа? — Ну раз доктор Милц говорит, так оно и есть. — Но ведь это нелепость, так умереть… Чем он был так напуган, что аж до приступа дело дошло? — Скорее всего, тем, что у него украли что-то действительно очень ценное. И это никак не мог быть мой семейный портрет. Давайте подождем с версиями, Антон Андреич. Может, уже завтра от моего родственника придет телеграмма, а в ней какое-нибудь разъяснение. Весь оставшийся день до вечера они с Коробейниковым занимались остальными делами, которые были отложены из-за дела об ограблении нарочного и его странной смерти. Его, Штольмана, дела. И об этом деле ему нужно будет поговорить дома с Анной. Помимо всего прочего.