Не было печали...

Из участка Штольман пошел прямо к Мироновым. После сегодняшних новостей разговор откладывать было уже нельзя. Мария Тимофеевна, судя по всему, еще не была в курсе нового положения зятя, поскольку приняла его радушно. Только спросила, почему он пришел без Анны. Штольман ответил, что у него было дело к Виктору Ивановичу. Мария Тимофеевна проводила зятя в кабинет мужа и оставила мужчин наедине. — Виктор Иванович, разрешите? У меня к Вам имеется разговор. — Конечно, Ваше Сиятельство, проходите. Благодарю, что оказали мне честь своим визитом. Штольман сделал вид, что не заметил издевки. Он пришел сюда не затем, чтоб все еще больше усугубить. — Виктор Иванович, прежде всего я пришел извиниться. За то, что вел себя неподобающе по отношению к Вам и к Анне тоже. С Анной мы, слава Богу, помирились, у нас все хорошо. И с Вами я бы тоже не хотел оставаться в ссоре. Я уважаю Вас, и Ваше отношение ко мне много для меня значит. Я еще раз прошу прощения за свое недостойное поведение. Миронов почувствовал себя неловко. Штольман начал прямо с извинений, а сам он встретил его колкостью. — Яков Платонович, но ведь и я был не лучше. Обвинил Вас Бог знает в чем без всяких на то оснований. Только из-за каких-то глупых предположений, которые вообще непонятно откуда взялись… Просто для меня все было так неожиданно, что в голову почему-то полезли те дурные мысли. Правильно Анна сказала, что подозревать человека по крайней мере непорядочно. Так что и Вы примите мои извинения. По рюмке за примирение? Штольман был готов выпить и больше, радуясь, что ссора так легко закончилась. — Виктор Иванович, я хочу Вам рассказать о себе, ведь Вы вообще ничего про меня не знаете, хоть мы теперь и родственники. — Я могу задавать вопросы? — Извольте. Я Вам отвечу на те, ответы на которые знаю. Пожалуй, начну с самого начала. Я — сирота. Моя мать умерла, когда мне было пять, отцу я был совершенно не нужен. Он отправил меня в пансион, когда мне было девять, и больше я его никогда не видел. Он умер, когда мне было девятнадцать и я заканчивал Императорское училище правоведения. Родственников у меня вообще не было. Все эти годы я был один, сам по себе. Один, пока не встретил Анну. Месяц назад оказалось, что моим настоящим отцом был князь Ливен, а я — его единственный родной сын. Младший брат князя Павел и его законный наследник Александр приняли меня как своего родственника, на равных. Я не могу отвернуться от них. Я нужен им так же, как и они мне. Они приняли и Анну, что для меня очень важно. Вы, Виктор Иванович, понимаете, что при моем чине в Затонске надолго я остаться не могу, что нам с Анной придется уехать отсюда. Петербург с новыми родственниками и оставленной князем квартирой был бы самым лучшим вариантом. Если бы тайна моего происхождения так и оставалась тайной. К сожалению, сохранить это в секрете не получится, как бы я этого не хотел. И теперь это зависит даже не столько от Ливенов или меня. Теперь это больше во власти других людей. — Других людей? — Пару ночей назад мертвым нашли курьера, который вез для меня пакет от Александра, там был вот этот портрет. Миронов внимательно посмотрел на портрет и даже взглянул на него с обратной стороны. — Яков Платонович, Вы несомненно очень похожи на князя, своего настоящего отца. Но если портрет у Вас, каким образом этим может воспользоваться кто-то другой? На портрете не указано, что на нем за семья. Даже если кто-то и понял, что на нем именно Ваша семья, определить, что мужчина на нем не Штольман, можно только, если он знал князя в лицо. Если так, то портрет бы забрали с собой. — Да, Виктор Иванович, все так, как Вы говорите. Но нарочный вез не только портрет. Он еще вез молитвенник Ливенов, там родословная семьи, куда князь добавил меня. — Вас, своего побочного сына? — удивился адвокат. — Именно. — А вот это очень нехорошо… Нехорошо, что он попал в чужие руки. — Да куда уж хуже… Единственная надежда, что его украли не с целью шантажа, а из-за ценности самой книги. Но на это я не особо уповаю. — Но ведь шантаж не будет иметь смысла, раз Ливены признали Вас как родственника. Шантажируют за тем, чтоб сведения оставались в тайне. А Ливены, насколько я понял, наоборот, собираются ввести Вас в общество как члена семьи. — Но человек, завладевший молитвенником, не знает этого. Если он из Затонска или округи, то он, возможно, знает меня или слышал обо мне. Естественно, легче шантажировать меня, чем искать Ливенов непонятно где. Человек я гордый, это известно, поэтому, скорее всего, шантажист сочтет, что я не захочу, чтоб такая грязная страница моей биографии была известна в городе. — Шантажировать полицейского чиновника высокого чина? Вы думаете? — Так шантажируют и членов императорского дома, поверьте мне, как бывшему чиновнику по особым поручениям. А я всего лишь коллежский советник, начальник сыска. — Скверно все это, Яков Платонович. — Еще как скверно. На шантаж я, как Вы понимаете, не поддамся. И мне самому придется открыться, что я — внебрачный сын князя. Я понимаю, что злословья мне не избежать. Но я не хотел бы, чтоб досталось и Анне. Тем более, что здесь ее все знают, а некоторые люди относятся к ней предвзято, считают ее, мягко говоря, с причудами. А тут еще я, ее муж, со своим скандальным происхождением… К сожалению, у людей в провинции может быть гораздо больше предрассудков, чем в большом городе. Поэтому я и хочу, если начнутся пересуды, чтоб она уехала из Затонска. На какое-то время, пока буря не стихнет. — Как же, уедет она! Вы же видели, что она тут устроила. У вас и дома, наверное, скандал был… — предположил отец Анны. — Скажем так, у нас возникло непонимание, — неопределенно сказал Штольман. — Непонимание возникло? Вы точно про мою дочь говорите, Яков Платонович? Если ей в голову втемяшилось, что не поедет, так ее разве что силком везти… — Поедет по своей воле, точнее по договоренности со мной. — Яков Платонович, может, ее лет в пять надо было отдать Вам на воспитание? Если у Вас так хорошо получается с ней справляться? У нас вот с Машей таких успехов не было… — Да и у меня, честно говоря, успехов в этом особо тоже нет, — признался Штольман. — Но она все же согласилась, что это будет лучшим выходом из ситуации. — Да, скорее всего так. Если начнутся сплетни и поношения, наверное, ей лучше будет уехать на время. В Петербург? — А куда же еще? Там хоть Павел, мой дядя. У него правда служба, но, думаю, он найдет какую-нибудь даму за ней приглядывать. У него, полагаю, много знакомых, из кого можно было бы выбрать. — Ваш дядя на службе? В каком-нибудь министерстве? Штольману хотелось посмотреть, какая реакция будет у Миронова на должность Павла. — Нет, он заместитель начальника охраны Государя. — Кто?? — у Миронова вытянулось от удивления лицо. — Так он заместитель того самого Варфоломеева, который приезжал сюда, когда Вы пропали? — Да, его. — Яков Платонович, Вы в какую семью попали?? С такими людьми шутки плохи… И связи у них, я даже боюсь предположить, какие… — Об этом я Вам и пытался сказать в прошлый раз. Извините, что сделал это в таком непотребном тоне. — Теперь я понимаю… Да, если они решили признать Вас Ливеном, Вам никуда от этого не деться. И на мнение света, им, похоже, наплевать… — У меня сложилось такое же впечатление. Я пытался сказать, что лучше не раскрывать моего происхождения. Но тщетно. За меня, как я понял, это уже решили. И Вы правильно сказали, не мне тягаться с такими людьми. — Я ведь грехом думал, что это праздная семейка из высшего общества… А Вы, простите, решили к ним… — Виктор Миронов не мог подобрать слова. — Пристроиться? Чтоб быть хоть каким-то боком из этих аристократов? Да, такое впечатление по моему поведению могло возникнуть… Знаете, если бы это были титулованные снобы, светские хлыщи, я бы постарался держаться от них подальше, да и они сами бы меня не приняли. Но Павел — человек порядочный, честный, не надменный, а еще добросердечный и понимающий. Александр еще слишком молод, но он тоже приятный человек. Таких родственников можно считать благословением, с титулами они или без. Особенно, если никаких родственников вообще не было. — Да, я понимаю. В их лице Вы в какой-то мере нашли семью, которой у Вас не было много лет. — Да, пожалуй, это так. Я был рад, что Вы с Марией Тимофеевной приняли меня. Но до встречи с Ливенами я не понимал, что означает выражение кровные узы. Я плохо схожусь с людьми, но к Павлу я почувствовал расположение с самого начала. А он был очень рад, что обнаружился сын его любимого брата. Мне кажется, после смерти брата это для него в какой-то степени стало утешением, ведь до этого он думал, что у Дмитрия не было своих детей. Для него совершенно неважно, что я его незаконный сын. Для него я — Ливен, такой же как он сам и Александр. — Простите, что задам этот вопрос. Как же получилось так, что Вы — внебрачный сын князя? Судя по всему, князь все же не был бессовестным человеком. Оставил Вам квартиру, фамильное кольцо, вписал вас в фамильное древо. Отчего же он не женился на Вашей матери, если они, так сказать, согрешили, да еще и ребенок был уже на пути? — Потому что моя матушка в то время уже была замужем. Они любили друг друга, но пожениться им не дали. Мою матушку выдали замуж. Потом они встретились, а после той встречи родился я. Князь узнал обо мне только после смерти моей матери. Он взял на себя заботу о моем образовании. Сначала мне наняли гувернера на его деньги. Потом он меня устроил в пансион, затем в училище, и за все это платил он. — Значит, он не бросил Вас на произвол судьбы? — Нет. Но ему пришлось скрывать мое существование от своего отца, который испортил жизнь всем своим пятерым сыновьям, и меня бы постигла та же участь. Как мне сказал Павел, мне повезло, что дед обо мне не знал. — Пять сыновей? — Да, старший Дмитрий, Павел младше его на двадцать лет, второй был черной овцой, и еще двое общаются только между собой. — Значит, Павел и Александр — единственные Ливены, которые Вам благоволят? — Да. Второй брат умер. А два других живут в имениях в Лифляндии. Дмитрий — вдовец, мать Александра умерла, когда он был младенцем. Павел не женат. У Павла и Александра больше нет близких родственников, которые присутствовали бы в их жизни. — И Александр - не сын князя? Князю, по-видимому, нужен был наследник, раз Вы, будучи побочным сыном, наследовать не могли. — Именно. — Ох уж эти проблемы с наследованием… Иногда приходится идти на такие ухищрения, чтоб не потерять титул, чтоб не передать состояние недостойному наследнику… Это, к сожалению, далеко не единичные случаи. Это я Вам как адвокат говорю. Ну что ж, князю повезло, что у него появился наследник, хоть он Ливен только на бумаге. Вот такой парадокс: один сын — Ливен, но не наследник, другой — наследник, но не Ливен. — Он — Ливен не только на бумаге, но он — не сын Дмитрия. — Очень мудро… Своя кровь, а не чужая. Значит, сын кого-то из родственников… Он — сын… Павла? — догадался адвокат. — Я этого не говорил. Этого не знают даже другие братья. — Неудивительно. Зачем им знать такие подробности, если они даже не хотят поддерживать отношений. Думаю, и про Вас до них слухи дойдут через пятые руки. Не Павел же им это сообщит. До этого замечания тестя Штольман вообще не думал, как на появление незаконного родственника могут отреагировать другие Ливены. Возможно, это, наконец, заставит их проявиться. Но он не был уверен, что это событие будет приятным. — А как получилось так, что у Вас не было родственников? Ведь какая-то родня все равно должна была быть. — На этот вопрос у меня нет ответа, одни догадки. Про Штольмана можно предположить, что раз я - не его сын, меня с родственниками с его стороны и не знакомили. Он часто отсутствовал дома по службе. Возможно, он ездил и к своим родственникам. Матушка была сиротой, до замужества жила у двоюродных дядьки и тетки со стороны матери. Потом Штольман увез ее довольно далеко. Возможно, и запретил ей общаться с родней. Моя мать — троюродная сестра князя. Она в девичестве Ридигер, как и мать Дмитрия и Павла. Не исключено, что Штольман мог думать, что она могла бы узнавать о Дмитрии Александровиче или даже поддерживать отношения с ним через других родственников. Такое ему бы, естественно, не понравилось. — Да, такое вряд ли бы кому понравилось… — Еще бы! После того, как жена изменила да еще и принесла ему плод своей измены… Единственный сын да и то не его, а нагулянный… — Но ведь он мог жениться после смерти Вашей матери. Он же не был слишком стар? — Нет, ему было около сорока пяти. В таком возрасте мужчина вполне может жениться снова и обзавестись потомством. Но по какой-то причине он не сделал этого. — То есть Вы — его единственный прямой наследник? — Да, но я ничего не получил. — Очень странно… Яков Платонович, Ваша жизнь полна загадок со всех сторон… — Иногда мне кажется, что лучше, чтоб загадки оставались без разгадок… По крайней мере некоторых… — А сколько Анна знает о Вас? — Очень много… И все — про мое скандальное происхождение. — И как она на это все отреагировала? — Утешала меня и слезы мне вытирала, — без стеснения признался Штольман, ведь Миронов и так видел, как по его щеке скатилась слеза, когда тот рассказывал ему о том, как страдала Анна, когда он пропал. — Это на нее очень похоже. Она — сострадательный человек. — Вот поэтому я и не хочу, чтоб она снова переживала, но уже за нас обоих. И за меня, и за себя. Ее ведь тоже в покое не оставят… — Эх, Яков Платонович, похоже, нелегкие времена грядут… Полгорода ведь не засудишь… — А за что засудить-то? За правду? Если бы поклеп был… — Ну за публичные оскорбления, к примеру? — Не думаю, чтоб меня бранными словами в лицо оскорбили. А за всякие гадости нет основания в суд подавать… Так что придется просто стиснуть зубы и терпеть… Я-то буду, но не хочу, чтоб и Анне это пришлось… — Яков Платонович, Анна хоть знает… А как я Маше обо всем расскажу? Вы же ее характер знаете, тут такая истерика будет… Может, сразу доктора Милца позвать? — Ну давайте ей скажем вместе, начнем как-нибудь издалека… — С наследства, например? — Почему бы нет? Штольман был мысленно готов к самому худшему. От припадка тещи до обвинений его Бог знает в чем. Мария Тимофеевна сидела в гостиной, ожидая, когда мужчины выйдут из кабинета и можно будет распорядиться накрыть стол к ужину. — Машенька, тут Яков Платонович пришел поделиться с нами новостями. У него нашлись родственники, и один из них оставил ему кое-что в наследство. — Да что Вы, Яков Платонович! Какие приятные новости! И что же Вам оставили? Верно, какую-нибудь безделицу? — Ну, квартиру в Петербурге вряд ли можно назвать безделицей, Маша. — Квартира в Петербурге?? Какие же родственники могут оставить подобное? — Я оказался в родстве с Остзейскими князьями Ливенами по линии матери. Князь оставил наследство сыну своей любимой троюродной сестры, то есть мне. — Вы в родстве князьями?? Не может быть! Мой зять — княжеский родственник!! Какая честь! Я всегда думала, что в Вас есть что-то от аристократов, — от нахлынувшей радости Мария Тимофеевна встала и подошла ближе к зятю. — А этот князь — такой благородный человек! Не забыл Вас при делении наследства, видимо, очень любил свою дальнюю родственницу. — Очень, — согласился Штольман. — Настолько сильно, что он еще и приходится мне отцом. — Каким образом? — не поняла Мария Тимофеевна. — Ваш же отец — Штольман. — Маша, Штольман — муж его матери. Его настоящий отец — князь Ливен. До Марии Тимофеевна наконец дошло, что пытались сказать ей муж и зять. Сначала она беззвучно открыла рот, а потом покачнулась: — Вы… Вы… Вы — незаконный сын князя?? — Да, я его побочный сын. — Какой стыд… — Маша. Маша! Присядь! Мария Тимофеевна села на стул, подставленный мужем. — Мария Тимофеевна, мне нечего стыдиться, — спокойным тоном сказал Штольман. — Мои родители любили друг друга, но у них не было возможности пожениться. Муж моей матери дал мне свою фамилию, у меня нет клейма незаконнорожденного, я не был лишен никаких привилегий потомственного дворянина. В обществе я занимаю пусть и не такое положение как князь, но все же достойное благодаря своему достаточно высокому чину. Моя жена меня не стыдится и принимает меня таким, какой я есть. Даже со столь сомнительным происхождением. — Так Аня знает?? Знает про Вас?? — Естественно, знает. Неужели Вы думаете, что я бы скрыл такие новости от жены? Анна узнала об этом первая и поддержала меня. Ваша дочь — самый сердобольный человек, таких мало в наше время. — Да, таких людей как Анна мало… Но ведь люди будут судачить о Вас, Яков Платонович… — Непременно будут. В Петербурге у меня будет поддержка моих новых родственников. Там у меня дядя Павел Александрович — младший брат князя и княжеский законный сын Александр. Они оба приняли меня в свою семью. Здесь в Затонске моя семья — вы. И я очень надеялся, что Вы и Виктор Иванович меня тоже поддержите. — Эти князья Вас приняли в семью? — удивилась Мария Тимофеевна. — Вас, незаконного родственника?? — Да, приняли как своего, на равных. И я этому очень рад. Мария Тимофеевна подумала, что уж если сами князья приняли Штольмана, то и они должны примириться с этим фактом. В конце концов зять прав, что он — не какой-нибудь человек без рода и племени. Потомственный дворянин, да еще в родстве со знатью. — Мария Тимофеевна, князь оставил мне не только квартиру. Он оставил мне и это, это — фамильное кольцо, он подарил его моей матери, а после ее смерти сохранил для меня, чтоб я подарил его своей жене, — Штольман протянул кольцо. Мария Тимофеевна внимательно рассмотрела его. — Видимо, князь действительно очень любил Вашу мать… Я не могу представить иной причины отдать такое кольцо женщине, с которой он не был повенчан и не был ей законным супругом… Что же теперь это кольцо Вы подарите Анне? — Оно уже ее. Но мы решили, что она не будет носить его здесь, в Затонске… — Но почему же?.. Ведь если пойдут пересуды, это как раз будет свидетельством того, что Вы выше всяких сплетен. И что Вы не просто незаконный родственник, а один из них — член княжеской семьи. Мария Тимофеевна высказала очень мудрую мысль. Мужчины посмотрели на нее с уважением. — Я подумаю над этим, Мария Тимофеевна. И еще одна вещь, которую я хотел бы Вам показать. На этом портрете я, моя матушка Екатерина Владимировна и мой настоящий отец Его Сиятельство князь Дмитрий Александрович Ливен. Этот портрет написан после смерти моей матери, когда князь узнал обо мне. — Как же его написали? — Я размышлял над этим. Вероятнее всего, матушку художник срисовал с другого ее портрета, который был у князя. Мне Ливены отдали его. На нем моя матушка правда не так хороша, какой была на самом деле. Думаю, художник не был столь талантлив, чтоб передать все ее очарование. А князь, скорее всего, нанял какого-то очень хорошего портретиста, который смог понять и воплотить на холсте то, что он хотел видеть. Возможно, у Дмитрия Александровича был еще какой-то ее портрет, о котором я не знаю — на котором она была больше похожа на себя… Мне кажется, на этом портрете она просто как живая — такая, какой я припомнил ее в минуты радости, когда она улыбалась. Князя, думаю, писали с натуры. А меня, вероятнее всего, срисовали с портрета князя в детстве, раз я на него так похож… Семья на портрете выглядит такой счастливой. Никому бы и в голову не пришло, что этой семьи не никогда не существовало в действительности. — Да, Яков Платонович, Вы необычайно похожи на князя. Наверное, когда князь увидел Вас, у него не было никаких сомнений, что Вы — его сын. К сожалению, у Вас нет ничего от маменьки, а ведь она была такой красивой женщиной. Не удивительно, что князь в нее влюбился… — Он полюбил ее не только за красоту, она была воплощением чистоты и добродетели, когда они познакомились. Думаю, он считал ее ангелом, как я считаю Анну. У обоих это была первая и единственная любовь, хоть матушка была совсем молоденькой, а князю почти тридцать. К сожалению, их взаимному чувству не дали шанса на счастье. Отец запретил Дмитрию Александровича жениться на Кате, а ее родственники выдали ее за другого. Мария Тимофеевна растрогалась, Штольман увидел, как она промокает платком уголки глаз. — Ну как же так… Должно быть, оба очень страдали… — Да, такая вот у них была доля. Дмитрий Александрович хоть жил своей жизнью, а матушке пришлось жить с нелюбимым мужем. Не всем барышням, Мария Тимофеевна, везет как Вам выйти замуж за любимого мужчину. Иногда любимый мужчина это, к сожалению, совсем не муж… А сердце изнывает от тоски по тому, другому… — А потом появился князь… И все остальное стало неважным… Даже законный брак… — Нет, брак даже с нелюбимым мужем для нее все же был замужеством… Просто она хотела хоть раз почувствовать себя по-настоящему любимой женщиной, а не только супругой… Мария Тимофеевна подумала о том, а что если бы ее родители не согласились на их брак с Витей, а выдали ее замуж за другого, которого тогда выбрали ей сами. Она была влюблена в Виктора еще до свадьбы, но настоящая любовь пришла позднее, когда они уже были женаты, когда она познала и нежность, и страсть со своим мужем, который любил ее и хотел сделать счастливой. А что, если бы она любила Виктора так сильно уже поначалу, а ей пришлось жить с мужем, к которому не было никаких чувств кроме уважения — и то в лучшем случае… А потом Виктор снова появился в ее жизни… Смогла бы она противостоять своим чувствам или бы кинулась как в омут с головой? Зная, что это неправильно, порочно, что это измена… И зная, что только та неправильная и порочная любовь могла хоть на один миг сделать ее по-настоящему счастливой… И дать возможность всю жизнь жить воспоминанием о том, что она узнала, что значит быть одним целым с любимым мужчиной… С одной стороны стояли долг и обязательства, с другой - любовь и пусть даже минутное счастье. И она не знала, как бы она поступила. Как ей говорил разум, или как подсказывало сердце… — Видимо, они не могли противостоять своей любви, и оба в тот раз совсем потеряли голову… А потом Ваша маменька одумалась, что у нее есть муж, что у нее перед ним обязательства… И что этого не должно повториться… Но было уже поздно… — Да, Мария Тимофеевна, все так и было. А потом было уже поздно. Ничего не изменить, не повернуть вспять. Только надеяться на чудо… Но его не произошло… — Не произошло? А то, что у Вашей матушки появились Вы, разве не чудо? Сын от любимого мужчины… Наверное, она любила Вас без памяти… — Да, она любила меня. Но муж ее не простил, после этого он стал к ней совершенно безразличен, а меня просто не замечал. Так что мое появление, с одной стороны, было чудом, а с другой — проклятием. И страданий в ее жизни было гораздо больше, чем счастья… Да и у князя счастья в жизни тоже не было. Он очень поздно женился, и не по любви, а из чувства долга, так как ему был нужен наследник. Жена, пусть и нелюбимая, умерла через несколько месяцев после рождения сына. — А сколько лет вашему брату, Яков Платонович? — Всего восемнадцать, совсем юный. Славный молодой человек. Он называет меня по имени отчеству и кузеном. Думаю, ему так проще. Дядя, который старше меня всего на десять лет, для меня просто Павел. — И чем занимается Ваш дядя? — Он — офицер, подполковник, — Штольман решил, что теще не стоит пока знать о месте службы Павла. — О, значит, тоже при чинах. Приятно узнать, что Ваш родственник не только при титуле. Да и с Виктором ему будет о чем поговорить… Штольман усмехнулся про себя. Видимо, у Марии Тимофеевны уже наметились планы насчет родственных отношений с Ливенами, встреч с ними. Хотя кто знает. Может, они когда-то и встретятся… Ведь Мироновы приходятся какими-то родственниками Ливенам через его брак с Анной. В каком родстве был бы Павел с Мироновыми, если б он был законным сыном его брата, Штольман не имел понятия. Он не очень разбирался в родственных связях. Миронов со Штольманом обменялись взглядами. Виктор Иванович тоже догадался о намерениях жены. — Ну мужчины всегда найдут о чем поговорить, не только о военной службе… Не будем торопить события, Машенька. Пока Якову Платоновичу самому нужно свыкнуться с мыслью, что у него появились родственники. И не думаю, чтоб князья Ливены когда-то приехали в Затонск. Если только мы с тобой когда-нибудь поедем в Петербург и встретимся с ними там. Штольман подумал, что если б не характер тещи, он бы отправил в Петербург Анну вместе с ней. Но он понимал, что лучше этого не делать. Для блага Анны. А то маменька там извела бы ее своими тирадами. Лучше пусть Павел найдет для Анны даму, которая составит ей компанию и, возможно, познакомит ее с другими женщинами. Не вечно же дядюшке Петру Ивановичу и ему самому оставаться единственными друзьями Анны. — Да, да, Яков Платонович, конечно, я понимаю, что Затонск — не то место, куда бы поехали князья, что им тут делать? Но, возможно, когда-нибудь мы с Виктором, и правда, поедем в Петербург и тогда сможем увидеться с ними. Как Вы думаете? — Да, думаю, Павел Александрович и Александр были бы рады познакомиться с родителями Анны, — согласился Штольман. Возможно, на самом деле Павел и Саша большой радости от подобного знакомства бы и не испытывали, но отнеслись бы к Мироновым с почтением. — А Вы состоите с ними в переписке? — поинтересовалась Мария Тимофеевна. — Да, мы обмениваемся письмами. — А Вы не могли бы в следующий раз передать от нас с Виктором Ивановичем поклон? Или это будет слишком бесцеремонно? — От чего же? Когда я буду писать Павлу, обязательно передам, — Штольман не думал, что Павел сочтет это наглостью, наоборот, он будет рад узнать, что родители Анны примирились с новым положением зятя в качестве родственника Ливенов. — Яков Платонович, Вы останетесь с нами поужинать? — Мне бы очень хотелось, но я должен спешить. Ведь Анна тоже ждет меня к ужину. — Тогда я соберу Вам что-нибудь с собой к чаю. Чтоб хватило Вам с Анной и завтра Вам на службу, — Мария Тимофеевна дала зятю узелок и полотенце, чтоб он завернул в него семейный портрет. Не дай Бог, портрет запачкается от сдобы в узелке. Штольман сложил все в саквояж и откланялся. По дороге домой он думал, как поведет себя Мария Тимофеевна, когда в ближайшее время по Затонску могут поползти малоприятные слухи о ее зяте.