Не было печали...

Придя домой, Штольман увидел на пианино семейный портрет. До этого он лежал в комоде вместе с портретом его матери и карточкой князя. — Яков, извини, что я похозяйничала в твоих вещах. Я просто хотела посмотреть еще раз на портрет. Он мне очень нравится. Пусть это только фантазия князя. А потом я подумала, что раз про тебя и князя и так уже известно, то больше нет смысла его прятать. И поставила его сюда. Конечно, я должна была только предложить тебе это сделать, а не делать самой, ведь это твоя вещь и твоя семья… — Аня, мне самому нравится этот портрет. Очень нравится. Как и тебе. Ты сделала то, на что я сам бы, возможно, и не отважился, — честно сказал Яков Платонович. — По крайней мере пока. Знаешь, быть незаконным отпрыском это все же немного… неловко… стыдно? Даже не знаю, как точно сказать… Ты же понимаешь, что я немного бравирую, делаю вид, что меня это не задевает. Когда я разговаривал с Трегубовым и с Коробейниковым, я держался так, будто быть побочным сыном князя — это самая обычная ситуация, которая не стоит и разговоров о ней. На самом деле пока я чувствую себя комфортно относительно своего происхождения только с тобой и с Павлом. И более или менее с твоим отцом. Что же касается других людей — мне нужно время, чтоб действительно быть безразличным к чужому мнению, а не просто казаться таким. Но ты правильно сделала, что поставила портрет на видное место. Я бы и сам поставил его рано или поздно. Яков показал Анне молитвенник и страницу, на которой было фамильное древо Ливенов. Анна собственными глазами увидела, что Jakob Stollmann был записан среди Ливенов. Единственный не-Ливен среди отпрысков баронов, графов и князей, у которых отцами были мужчины с фамилией Lieven. Анна вздохнула, почти всхлипнула, у нее разрывалось сердце от боли за любимого мужчину. То, что он не стал князем, было совершенно неважно. Ей хотелось плакать оттого, что у Якова была такая непростая судьба, что в его жизни, особенно в детстве и юности, было столько страданий… Что он всю жизнь был один, никому не нужный… Если бы Штольман по-настоящему принял его как сына. Если бы Ливен потом рассказал Якову о себе, только ему одному. Сказал, что он — его отец, но не может открыто заявить об этом, но, если Яков захочет, они будут поддерживать отношения, пусть и в тайне ото всех. Разве бы Яков не смог понять этого? Иметь отца, с которым негласная связь — лучше, чем не иметь вовсе никакого… Анна боялась, что не сдержится, а она не хотела, чтоб Яков расстраивался еще и из-за ее переживаний. Она вернула молитвенник мужу и сказала, что рассмотрит его подробнее в другой раз, а сейчас лучше почитает роман, до которого у нее так и не дошли руки. Она обняла мужа и поцеловала его. Яков видел, что Анна была почти готова расплакаться, она даже закусила губу. И знал причину — он сам, точнее то, какой незавидной оказалась его доля. Он прижал ее покрепче: — Аня, даже не вздумай… Не стоит это твоих слез… Для меня теперь совсем неважно, что было в прошлом. Для меня важно только то, что у меня есть ты, что мы вместе. Это для меня самое главное в жизни. Штольман решил подробно изучить фамильное древо Ливенов как-нибудь потом. Сейчас же он обратил внимание только на последние два поколения. Интересно, что из всех пяти братьев только старшему Дмитрию не досталось немецкого варианта имени. Отец записал его по-латински как Деметриус. Остальные — все записаны как и положено немцам: Григорий — Грегор, Евгений — Ойген, Михаил — Михаэль и Павел — Пауль. Видимо, когда старшего сына крестили, не было другого, более подходящего для православного, но немецкого ребенка имени, чем Дмитрий. Запись o незаконном сыне Деметриуса не была новой, чернила уже поблекли, значит, Дмитрий Александрович внес его в родословную не перед смертью, когда рассказал о нем своему брату Павлу, а давно, скорее всего, когда узнал о сыне после смерти Кати… Штольман в очередной раз подумал о своем настоящем отце, смотрящем теперь на него с семейного портрета. О человеке, давшем ему жизнь и, как оказалось, принимавшем тайное участие в ней на протяжении многих лет. О мужчине, которого он видел только раз всего несколько мгновений, но не знал, кем он ему приходился. Об отце, который так за всю свою жизнь и не смог решиться на то, чтоб открыться своему внебрачному сыну, и у которого хватило смелости только перед смертью поведать о нем своему брату. Он понимал, что Дмитрий боялся отца-деспота и не отважился заявить о своем побочном сыне. И помнил, что он писал в своих заметках, что негодует оттого, что ему все время приходится оглядываться на отца. А когда ему не нужно будет больше этого делать, Яков будет уже слишком взрослым, чтоб он вошел в его жизнь… Да, когда старый князь умер, Якову было где-то двадцать-двадцать один, конечно, уже взрослый человек, чтоб заиметь в этом возрасте другого отца, но ведь и не почти сорок, когда он, наконец, узнал об этом… Да и Штольман-отец к тому времени уже умер. Никто бы не чинил препятствий к тому, чтоб Дмитрий Александрович каким-то образом дал о себе знать внебрачному сыну. Но князь не предпринял никаких попыток заявить о себе… Штольману не хотелось думать, что князь считал, что сын был в долгу у него за все, что он для него сделал, пусть и тайно, и поэтому ожидал, что Яков должен был дать ему что-то взамен. То, что было крайне важно для князя — наследника, в котором течет кровь Ливенов. Штольману было бы легче, если бы князь просто хотел воспользоваться случаем и получить от внебрачного сына кровного внука, которого он мог бы выдать за своего законного наследника, а то, сколько он потратил на обучение Якова, не имело для него никакого значения. Но в любом случае, надежды, возложенные Дмитрием Александровичем на Якова, не оправдались. А потом, конечно, уже и речи не могло быть о том, чтоб сделать признание. Нет, он все же мог бы встретиться с Яковом, сказать, что он — его настоящий отец. Но, наверное, рано или поздно Яков бы узнал, что у него с женой князя была связь, к которой сам князь и подтолкнул молодых людей. И что потом? Дуэль?? Но ведь явно не до первой крови, а до летального исхода — из-за женщины, которая одному из мужчин была навязанной женой, а другому — если говорить грубо, подложенной этим самым мужем любовницей… А если не дуэль, то что? Вероятнее всего, в любом случае ничего хорошего… Смог бы тогда, в молодости, Яков понять и простить князя за попытку использовать его вслепую в своих целях? Скорее всего, нет. Даже сейчас, почти через двадцать лет, эта ситуация задевала его за живое. Что уж говорить о двадцатилетнем юнце. Если бы не проблема с наследником, возможно, Дмитрий Александрович и сподвигся на то, чтоб рассказать незаконному сыну про их родство. Но этого не произошло. Штольман внимательно посмотрел на изображение матери и вспомнил, как Дмитрий писал о том, как влюбился в нее. В красивую, милую, застенчивую, невинную барышню, столь непохожую на тех дам, с которыми у него были многочисленные романы и связи. Предположим, ему бы разрешили жениться на Кате. Сделал ли бы он ее счастливой, был ли верен ей? Или бы она ему наскучила через какое-то время, и он бы вернулся к своим интрижкам? Якову очень хотелось надеяться, что Дмитрий был бы верным любящим мужем и примерным семьянином. У него самого было довольно много связей. Но когда Анна стала его женщиной, остальные женщины перестали для него существовать. Он не мог представить, чтоб отношения с Анной ему когда-то приелись, и чтоб он подумал о ком-то другом. Анна — не просто его любимая женщина, она — его жизнь. Без Анны теперь не может быть его самого. Эта мысль была у него, когда он поставил обратно на пианино семейный портрет и с нежностью посмотрел на Анну, читавшую книгу, и потом ночью, когда он проснулся оттого, что ему приснилось, что он спал один. Анна была рядом, просто отодвинулась от него. Он обнял ее и уткнулся лицом в ее волосы. Ради Анны он готов был пройти через что угодно, противостоять любым жизненным испытаниям. Ради Анны он был готов на все. Если в первый день слухи только начали расползаться, то во второй, похоже, уже весь город знал, что начальник сыскного отделения полиции вовсе не Штольман, точнее Штольман он только по фамилии, а на самом деле он внебрачный сын князя Ливена. В том, что сын, рожденный любовницей, был от него, у князя, как можно предположить, не было никаких сомнений, ведь он был копией отца и был вписан им в фамильное древо. Да и другие члены княжеской семьи, по-видимому, в этом тоже не сомневались, раз поддерживали с княжеским бастардом родственные отношения, по крайней мере, через переписку. Старший сын князя, не имевший вследствие своего рождения никаких прав ни на титул, ни на состояние, тем не менее, видимо, считался некоторыми родственниками одним из Ливенов. Об этом грамотные жители Затонска смогли прочесть в статье Ребушинского в «Затонском телеграфе», а неграмотные — узнать из пересказа статьи или слухов, последовавших за этим. Штольман был человеком образованным, поэтому прочел в газете, купленной по дороге в участок, о себе сам. Что ж, он и не сомневался, что такая сенсация не пройдет мимо Ребушинского. Ничего скандального или оскорбительного в статье он не увидел, не считая, конечно, самого факта, что подробности о его неоднозначном происхождении стали достоянием общественности, как и сказал ранее Трегубов. Но надо отдать должное Ребушинскому, что помимо разоблачения он написал и о том, что князь, судя по всему, все же считал Штольмана своим сыном, а некоторые Ливены — своим родственником. Как ему хотелось надеяться, в глазах некоторых жителей Затонска это могло быть вроде смягчающего обстоятельства в его положении незаконного отпрыска. Когда отец не мог признать сына официально, но все же не отрекся от него, а некоторые члены княжеской семьи приняли его в качестве одного из них самих — это была совершенно иная ситуация, нежели когда нагулянный ребенок считался только позорным, нежелательным последствием похождений отца и мог рассчитывать только на презрение, как об этом могли бы написать. Ближе к обеду в участок пришел доктор Милц, в руках у него была газета. — Яков Платонович, видно, я совсем выпал из жизни, раз узнаю новости о Вас из газетных сплетен, а не из первоисточника. Хотя вчера один мой пациент пытался что-то сказать на эту тему, я его одернул, посчитав это бредом сивой кобылы. А сколько в статье приврал Ребушинский? — Да что удивительно, Александр Францевич, по сути он ничего и не приврал. Все правда. — Значит, Вы действительно из Ливенов? — Да, это так. — Для Вас ведь не секрет, что многие немцы в Петербурге знаются друг с другом. По молодости, когда я жил там, я несколько раз видел Ливенов. — Неужели? И с кем же из Ливенов Вы были знакомы? — Нельзя сказать, что я был с ними знаком. Одного Ливена я просто видел то тут, то там. Того, простите, у которого была скандальная репутация. Но у него совсем другой тип внешности, чем у Вас. Насколько я могу припомнить, он был блондином нордического типа. Красивым молодым человеком, но пороки уже давали о себе знать на его лице… — И Вы предположили, не он ли мой отец? Раз, так сказать, он не знал удержу в развлечениях? Нет, слава Богу, не он. Хотя кое-какие из пороков у меня явно от него. В статье написано, что я похож на отца как две капли воды, и это абсолютная правда. Я — сын старшего из братьев. — Тогда, вероятно, его я тоже встречал. Многие немцы предпочитают лечиться у своих. Я работал у одного успешного врача. Он как-то взял меня с собой в особняк к одному из пациентов. Там сильно простудился мальчик, подросток. К сожалению, доктор Краузе сам не мог уделить ему должного внимания, так как два других его пациента находились в очень тяжелой стадии болезни. И он представил князю меня, и получил добро на то, чтоб я пользовал мальчика. — Да, похоже, это был мой отец — Дмитрий Александрович. — Но тогда я не понимаю, почему Ребушинский написал, что Вы — старший сын князя. Ведь мальчик лет на десять Вас старше. Именно это вызвало мое недоумение при прочтении статьи. — Мальчик, которого Вы лечили, не сын Дмитрия Александровича, а младший брат. Князь обзавелся наследником только в очень зрелом возрасте. Так что я действительно старший сын князя. Мальчик Павел — это тот самый Ливен, с которым я поддерживаю родственные отношения… — Думаю, вот с ним Вы похожи, насколько я могу полагаться на свою память через несколько десятков лет. — Память Вас не подводит. Павлу, как и его самому старшему брату Дмитрию, досталась внешность Ливенов. Остальные пошли в мать, как тот брат, который опорочил честь княжеской фамилии. — А Павел? Как у него дела? — О, он сделал прекрасную военную карьеру. — Рад за него. — Александр Францевич, а каким Вам запомнился князь? Мне было бы интересно узнать, какое впечатление он на Вас произвел, ведь я с ним не был знаком. Я узнал о том, что я его сын, только после его смерти. — Яков Платонович, я видел его всего два раза. Когда меня представили ему и когда я отчитался перед ним, что мальчик поправился. Внешности его я, к сожалению, уже не помню. Но как человек он произвел приятное впечатление. Он не стал делать проблемы из того, что его родственника будет лечить молодой неизвестный врач. Был вежлив, тактичен, сказал, что при необходимости я могу обращаться прямо к нему без всякого стеснения. Потом поблагодарил и дал щедрое вознаграждение за то, что я успешно вылечил мальчика. Но он казался печальным, как будто у него на душе было неспокойно, словно в нем не было радости жизни. В первый раз я посчитал, что он беспокоился за здоровье ребенка, а во второй — что, по-видимому, у него просто такая натура. Что он по жизни предавался меланхолии. Он не выглядел счастливым человеком. — А он им и не был. С того времени, как ему пришлось расстаться с моей матерью, которую он любил. Ему не позволили на ней жениться, а ее выдали за другого. Думаю, радость жизни к нему вернулась, когда у него появился законный наследник, который стал ему утешением на старости лет. — А Вы, значит, его побочный сын от любимой женщины, с которой ему не суждено было вступить в законный брак? — Да, как выяснилось… Вас не смущает, что я… — Господь с Вами, Яков Платонович. Неужели Вы думаете, что за всю мою врачебную практику Вы оказались единственным, у кого на самом деле другой отец? Я точно могу сказать, что в нескольких семьях, что я в свое время знавал, дети были совсем не от мужей. — И что же, эти мужья догадывались, что дети не от них? — Полагаю, что кто-то не просто догадывался, а знал наверняка. — И как отцы относились к таким детям? — Знаете, я припоминаю только один случай, когда отец открыто ненавидел ребенка. Все остальные, по-видимому, с этим смирились и не выделяли нагулянного среди своих кровных. Яков Платонович, это ведь вопрос не из праздного любопытства? — Не из праздного. Но я не готов об этом говорить. Мне пока будет более чем достаточно разговоров на тему моего незаконного родства с Ливенами. Но Вы — один из немногих людей, с кем, возможно, я бы мог это потом обсудить. — Да, Вы правы, разговоров будет предостаточно. Вам еще не досталось от местных злыдней? Штольман решил не рассказывать, что он уже был заочно оскорблен пьяным офицером. Кто знает, может, этот слух и не дойдет до доктора. — Ну вчера мало кто слышал новости обо мне, слухи только начали расходиться. Не знаю, что будет сегодня, после статьи… Я с утра еще не выходил из кабинета. Пойти что ли в ресторацию выпить кофе? — усмехнулся он. — Да Вы с газетой туда пойдите и разверните на той странице, где статья о Вас, — покачал головой доктор Милц. — Нет, я ее лучше вслух зачитаю. А потом отвечу на все вопросы… - с сарказмом сказал Яков Платонович. - Александр Францевич, от молвы ведь не спрятаться, все равно будут кости перемывать… — Вместо ресторации Вы лучше сходите домой, расскажите Анне Викторовна о статье, — посоветовал доктор. — Ее ведь тоже в покое не оставят. Как ему самому не пришло в голову очевидное? Увидев публикацию, он должен был немедленно сказать об этом Анне, пусть бы он и пришел в участок на несколько минут позднее. Он же пробежал глазами статью, подумал о ней несколько мгновений и, как только переступил порог кабинета, зарылся в текущих делах — пока к нему не пришел доктор. — Этого я и боюсь. Что выпады будут не только в мою сторону, но и в сторону Анны. — Анна Викторовна — человек сильный, как и Вы, Яков Платонович. Вместе Вы справитесь. Да и многие люди будут на Вашей стороне. По пути Штольман отправил короткую телеграмму Павлу. Он посчитал, что Павел был в праве знать, что тайна происхождения его племянника больше не является таковой.