Не было печали...

После ухода мужа на службу Анна занималась домашними делами — перебирала костюмы Штольмана, когда ей показалось, что в комнате еще кто-то есть. Она увидела дух молодого красивого мужчины, а когда он повернул голову, она заметила, что у него сзади была кровь. Она поняла, что это был Себастьян Баллинг, который вез пакет для Якова. Она не вызывала дух, он пришел к ней сам. Видимо, он решил у нее попытать… справедливости? Второй раз она увидела дух, связанный с Яковом. Первый раз это был дух Дмитрия Ливена в квартире, которую он оставил своему незаконному сыну. И сейчас — дух курьера, который вез Якову личные вещи князя. Дух Баллинга явно хотел вывести ее из дома. Анна быстро надела шляпку и последовала за ним. Дух привел ее в другую часть города, где было несколько складов, и зашел в какой-то двор, в котором был полуразрушенный сарай. Дух показал ей на землю с одной стороны сарая и пропал. Земля там была покрыта сором и прошлогодними листьями. В одном месте листья были примяты, а рядом была целая куча листьев. Анна разгребла их… и увидела чей-то котелок в засохших пятнах и перчатку, на которой помимо грязи были также, скорее всего, следы крови. Так вот куда грабитель оттащил Баллинга. Вряд ли Баллинг пошел с ним в этот заброшенный двор. Скорее всего, немца ударили где-то на улице, а потом приволокли сюда. И отсюда, очнувшись, Баллинг и добрался до борделя и умер. Нужно срочно сообщить об этом в управление. Анна поспешила на улицу и в нескольких кварталах увидела городового. — Евграшин, Вам нужно поторопиться в участок. На заброшенном дворе у складов я нашла улики по делу умершего немца. Пусть сюда приедет Коробейников, а если его нет, доложите Трегубову, пусть пришлет кого-нибудь. А уж если и его нет, то пусть приедет Штольман. Через какое-то время примчалась пролетка, в ней кроме городового были Коробейников и Штольман. Яков Платонович был явно не в духе. — Анна Викторовна, Вы что здесь делаете? — Я? Я улики нашла. Антон Андреич, пойдёмте я Вам покажу. — Анна Викторовна! Вы опять вмешиваетесь в дела следствия? — А Вы, Яков Платонович, вообще следствие не ведете, Вас здесь и быть не должно, — поставила на место Анна Штольмана. Пока Штольман думал, что ответить, она подхватила под руку Коробейникова. Яков Платонович пошел следом. — Вот, — показала она на кучу листьев, на которых была перчатка и котелок. — Я нашла только это, но, возможно, есть и еще что-нибудь. Коробейников пошарил в куче листьев и нашел еще одну перчатку. Перчатки были офицерские. В крови. — Анна Викторовна, Вы как здесь оказались? Только не говорите мне, что просто здесь прогуливались. — Яков Платонович, а то Вы не знаете, как… Как всегда. Мне показали… — Аня! — Штольман перешел на ты. — Ты вызывала духа? — Никого я не вызывала. Он сам ко мне пришел. А потом привел меня сюда. Разве это плохо? — рассердилась Анна. — Без меня бы вы этих улик не нашли. — Да, скорее всего, не нашли, — согласился Яков Платонович. — Спасибо тебе, конечно, что ты помогла. Очень помогла. Но я беспокоюсь о тебе, — сказал он уже более мягким голосом. — Тебе не было нехорошо? — Нет, ничего подобного. Яков, ты зря волнуешься… Или дело не только в этом? Поэтому ты такой… взвинченный? Да, его состояние не осталось незамеченным Анной. Что делать? Сказать ей обо всем прямо сейчас? Или потом? А что, если она пойдет в город, а люди уже будут коситься? Обидят ее? Нет, нужно сказать ей все прямо сейчас. — Антон Андреич, Вы еще раз осмотрите двор, а мне нужно поговорить с Анной Викторовной. Он отвел Анну в сторону. — Аня, тебе лучше больше не выходить сегодня в город. — Почему? В чем дело? — Нашелся молитвенник Ливенов. При очень скандальных обстоятельствах. По городу про меня уже пошли слухи. Анна охнула. — Яков, как это случилось? — Вчера вечером в трактире один офицер поставил на кон молитвенник, его обвинили в краже. Кто-то обнаружил, что я записан среди Ливенов, это обсудили довольно громко. При этом присутствовало несколько офицеров и местных жителей. Была драка. Молитвенник оказался у Трегубова. А Коробейникова на улице уже утром допытывали насчет правдивости слухов обо мне… — И что… Трегубов и Коробейников… они… — Трегубов был зол. Но, думаю, больше по той причине, что я морочил ему голову тем, что не признался изначально, чьи вещи в действительности это были, чем из-за того, что я незаконный сын князя. Коробейников не мог поверить в это. — Значит, уже начали сплетничать… Теперь она поняла, почему некоторые люди так странно себя вели. Идя за духом Баллинга, она не очень оглядывалась по сторонам и все же заметила, как две женщины при виде ее стали что-то бурно обсуждать, а один шапочный знакомый, который обычно привествовал ее, сделал вид, что не увидел ее. Но у нее не было тогда возможности подумать над этим. Ее заботило, как не потерять Баллинга. Сейчас ей все стало ясно. Как был прав Яков! А ведь это только начало… — Аннушка, ты почему задумалась? На тебя уже криво смотрели? Анна промолчала. Только не это! — Аня, мы тут закончим и отвезем тебя домой, прежде чем вернуться в управление. — Осмотрите все вокруг. Ближайшие дворы, улицы, — распорядился Штольман забыв, что не ведет следствие сам. — Где-то поблизости должно быть само место преступления. Никаноров не мог его далеко оттащить. А в коляске следов крови не было. На улицах ничего не обнаружили. Если раньше что-то и было, то за пару дней все улики уже были уничтожены. В траве под деревьями у одного из складов нашли палку в засохшей крови. Теперь у них было и орудие преступления. Что ж, можно было возвращаться в участок. По дороге они завезли Анну домой, и Штольман взял с нее слово не покидать дома. Но она и сама больше не собиралась в город. Так что хоть сегодня ее никто не обидит. И все же у Штольмана было неспокойно на душе. Что будет завтра, а послезавтра, а потом? Не сажать же Анну под вынужденный домашний арест… Анну под домашний арест? Яков, тебе самому-то не смешно? Даже если он закроет ее дома и заберет ключи, Анну это не остановит. Окон-то в доме было предостаточно, чтоб неугомонная Анна вылезла из одного из них, если ей понадобится. Но он должен серьезно подумать, как быть в этой ситуации. Теперь улик было достаточно, чтоб предъявить Никанорову обвинение в ограблении. Даже без его признания. Протрезвевший Никаноров был даже в какой-то степени рад, что ему не грозило обвинение в убийстве, которое, как ему казалось, он совершил. Все же он не взял грех на душу, не убил, хоть и ограбил. Поэтому он согласился дать показания. Когда в очередной раз проигравшийся и пьяный подпоручик Никаноров брел из трактира на свою квартиру, его остановил господин, который стоял возле коляски и гладил лошадь. По-видимому, он заплутал. Он спросил об улице, находившейся на другой части города. Тут Никаноров и узнал его. Это был курьер, который забирал у него деньги за карточный долг, когда он служил пару лет назад в другом полку. Имени курьера он не помнил, но внешность почему-то запомнил хорошо. Офицер из немцев, которому он проигрался, согласился отсрочить долг, но был вскоре переведен куда-то. Они договорились, что за долгом приедет нарочный. Никаноров предположил, что и в этот раз он вез немалую сумму. Тут его, как он сказал, черт попутал. Он увидел увесистую палку и стукнул ей курьера, когда тот повернулся к лошади, которая стала брыкаться. Он склонился к мужчине и ему с пьяных глаз показалось, что он убил его, так как тот не дышал. Он оттащил его куда-то и бросил. Затем вскочил в коляску и погнал ее прочь от города. По дороге он обшарил саквояж, нашел конверт с деньгами и пакет, в котором был ни на что не годный портрет и какая-то книга, которая выглядела ценной. Сначала он бросил в лесу коляску, а на обратном пути, не доезжая до города, и лошадь. На следующий вечер он играл в офицерском Собрании на украденные деньги и проиграл гораздо больше, чем выиграл. Не теряя надежды накануне он решил пойти в трактир, где правила были не так строги и иногда на кон ставили не только деньги. Что именно за книга ему досталась, он даже не удосужился поинтересоваться. Она была дорогой, в кожаном переплете, с золотым тиснением и красочными иллюстрациями, это все, что было для него важно. О том, что это был семейный молитвенник княжеского рода, да еще с фамильным деревом, он не имел понятия. Он не собирался вглядываться в немецкие каракули. А вот Штольман, у которого на столе лежал молитвенник, отданный Трегубовым после их возвращения с места преступления, в немецкие каракули решил вглядеться. Он подумал, что, судя по именам, Ливены по крайней мере в двух поколениях были православными. Молитвенником лютеранской церкви они уже не пользовались. Он, скорее всего, достался Дмитрию как старшему сыну по наследству в качестве семейной реликвии. Возможно, о нем другие члены семьи даже и не знали, пока Александр не нашел его. В него-то князь и добавил своих отпрысков. Он вписал своего внебрачного сына Якоба Штольмана, рожденного Катариной Штольман, в девичестве Ридигер. И своего законного сына Александра, рожденного княгиней Элизабет, урожденной Крейц. И тут Штольману что-то показалось. Он поднес книгу чуть ли не к самым глазам. И ахнул. Наблюдательность его не обманула. Запись об Александре кроме имени его официального отца была соединена еле заметной черточкой с именем Пауль… Если курьер видел фамильное дерево и заметил эту черточку, то это могло быть объяснением того, почему ему стало плохо с сердцем. Дело было не только и не столько в побочном сыне князя, как раньше думал Штольман. Дело было в его законном наследнике, который на самом деле имел очень сомнительное происхождение. Александр был Ливеном, но не сыном Дмитрия. Баллинг понимал, что если бы молитвенник попал в руки чужого человека, а тот был достаточно внимателен, чтоб обнаружить это, именно это было бы основным поводом для шантажа. Последствия для Ливенов могли бы быть весьма плачевными. Что после этого с Баллингом сделали бы Ливены, лучше было и не думать. Тем более человек с таким положением и связями как Павел. Баллингу, по-видимому, уже заранее стало дурно. Только от мысли, что его ожидает. И его сердце не выдержало. Человек, судя по всему, умер из-за какой-то еле заметной черточки между именами… Во время допроса Никаноров периодически поглядывал на господина, сидевшего за вторым столом. Тот смотрел на него таким взглядом, которым можно было убить. От это взгляда время от времени его начинало колотить. Перед тем, как быть уведенным в камеру, он не выдержал и спросил у Коробейникова: — Это кто? — Это? Штольман, который, как Вы поначалу утверждали, проиграл Вам молитвенник в карты, — как бы между прочим сказал Антон Андреевич. — Штольман? — Никаноров не помнил, какую чушь он нес тогда в трактире, но вроде как по пьяни он сказал про некоего Штольмана какую-то гадость… Но какую именно? И про Штольмана ли вообще? — Не припоминаю его… Никаноров увидел, как у Штольмана заходили желваки, он еле сдерживал ярость. Казалось, что он вот-вот на него бросится. Ему захотелось, чтоб его поскорее увели из кабинета обратно в камеру. Там было безопасней, чем рядом с этим человеком. Как только дверь закрылась, Штольман в ярости стукнул кулаком по столу, да так, что на нем подпрыгнула лампа, а некоторые бумаги с него слетели. — Не знаю, как я его не прибил или не придушил. Так хотелось, — честно сказал он. — Носит же земля таких тварей. — Ну, в этом случае пришлось бы оформить это как несчастный случай или самоубийство. Что обвиняемый, находясь не в себе, несколько раз сам ударился о мебель или задушил себя своими собственными руками, — неудачно пошутил Коробейников, не зная, что сказать. — Умеете же Вы, Антон Андреич, поднять настроение. К вечеру в участок пожаловали начальник гарнизона полковник Симаков и капитан Касаткин. С извинениями за поведение офицера полка. — Вам его ведь даже на дуэль не вызвать за оскорбления, раз он арестован, — посочувствовал Касаткин. — Он, похоже, этого вообще не помнит, — зло сказал Штольман. — Так напиваться до потери памяти не надо! И это не повод, чтоб спускать оскорбления. Не был бы арестован, не Вы, так кто-то из наших бы вызвал. Он уже давно по грани ходил. Я всегда думал, что он плохо кончит, — сказал капитан. — С гнильцой человек. Про другого удивишься, если он окажется в чем-то дурном замешан, но не про этого. Он в свое время приятельствовал с небезызвестным Вам поручиком Львовым. Два сапога пара… — У меня впечатление, что к нам в Затонск сбагривают всех, кто не гож. Грабители, воры, дебоширы в нашем полку. Кто еще? Кстати, что с нашими дебоширами будет? — спросил полковник. — Ну, эти отделаются легким испугом. Ущерб им, конечно, придется возместить, но хоть на каторгу не сошлют как Никанорова… Если не продолжат в том же духе… После ухода офицеров гарнизона Штольман решил не задерживаться на службе и отправился домой, к Анне. Идя по улице, он спиной чувствовал взгляды, ему явно смотрели вслед. Вполне возможно, что уже завтра кто-то будет смотреть ему прямо в лицо, не скрывая презрения.