Моменты

      — …Я люблю его…       — Я влюблена в него, — одновременно говорят двое в баре и недоумённо заглядывают друг другу в глаза, отрывая взгляды от липкой, залитой разными напиткам, стойки и от своих бокалов — серые в карие. Мужские в женские. Обветренные губы растягиваются в насмешливо-самоуничижительной улыбке, накрашенные вызывающе-алой помадой не отстают от них.       Двое сидят в баре и пьют, потому что тот, кого он любит, а она могла бы полюбить, совершенно не тот человек, который только что отошёл в уборную. Тот кого он любит, а она могла бы полюбить — хиляк, не умеющий убегать от драки; мелкий парнишка из Бруклина, который не может, но хочет спасти если не мир, то хоть кого-то. А тот, кто только что ушёл в уборную — герой. Он спас мужчину с серыми глазами и обветренными губами и ещё кучу народа. Он спас женщину с карими глазами и вызывающе-алой помадой на губах. Пусть и по-разному спас, его — буквально, с взрывами, выстрелами и мордобоем, её — более возвышено, от разочарования во всём роде мужском, правда сделал это до того как перестал быть хиляком.       Стив Роджерс стоит неподалёку и смотрит на то, как Баки и Пегги заглядывают друг другу в глаза, улыбаясь. Ревность кружит голову. Вот только он понять не может кого к кому ревнует. Лучшего друга к очередной женщине (сколько их было за годы знакомства с красавчиком Барнсом!). Или женщину, которая ему небезразлична, к заядлому сердцееду.       Они о чём-то говорят, но к суперсиле не прилагается суперслух, да если бы и прилагался — в баре такой шум, что даже собственные мысли слышно с трудом. Капитан Америка уходит не попрощавшись. *       — Я полюбил его неожиданно, ещё в школе, в старших классах. Ты же знаешь… вернее уже надо говорить, помнишь какой он был: мелкий, с голубыми глазищами на этом худом лице. И в глазах этих такое творится, то чего не хватало мне никогда — желание стать героем, уверенность в том, что тщедушность тела не помеха для этого; искренняя любовь к своей стране, такого патриота хрен найдёшь. Искренность и непоколебимая вера в то, что поступать всегда надо правильно… Я его узнал только по этим глазам, там, в плену. И сейчас продолжаю уговаривать себя, что это всё тот же Стиви, но верю только глазам. Все остальное — чужое, и принадлежит незнакомцу, — бормочет Барнс, когда они с Картер лежат на кровати в её гостиничном номере. Лежат обнажёнными, остывая, переплетя ноги. Пегги устроила голову с копной каштановых волос на его плече — он долго плевался, потому что чуть этих самых волос не наелся.       — Я влюбилась в него, когда он упал на гранату во время учений. Все те большие и крутые парни попрятались, словно плаксивые девчонки, а этот скелетик — соплей перешибёшь, непонятно в чём душа-то держится — самоотверженно бросился на чёртову учебную гранату. А потом, когда мы ехали в лабораторию, он показывал на подворотни и закоулки Бруклина, приговаривая, что, мол, в вот этой подворотне меня били, и в этой, а ещё вон там, за углом. И это не было попыткой вызвать жалость к себе. Он просто признавался в том, что…       — …не умеет убегать, — заканчивает за женщину Баки, поглаживая её по округлому бедру с шелковистой кожей. — Я всегда говорил ему, что он слишком глуп, чтобы убегать от драки. А он отвечал, что когда-то им надоест, бить того, кто не убегает. А я видел, что не надоест им. Все те хулиганы не перестанут его бить. Просто потому что его не сломать. А они именно этого и добивались — сломать, растоптать, разбить, то чему бесконечно завидовали…       — Но ты же его не бил. Хотя тоже завидовал, — вздыхает Маргарет ему в шею. Оставляет на горячей коже алый след — у неё какая-то невероятная помада, на нем столько отпечатков её поцелуев, и, кажется, хватит ещё надолго.       — Не бил, — вздрагивает под её губами Джеймс. — Потому что люблю, потому что никогда не был отморозком, который ломает, то чем хочет обладать, только потому что оно принадлежит другому. А Стив, по сути принадлежал мне. Пусть и не так, как мне того хотелось…       — А чего бы тебе хотелось? — женщина коленом гладит его ногу, до бедра, до члена, дёрнувшегося не понятно от чего, от вопроса, вернее картинок, мелькнувших из-за него, или из-за шаловливой агента Картер.       Баки мучительно краснеет. Баки. Краснеет! И захлёбывается вдохом, когда рука, до того вольготно лежавшая на его груди, сползает на живот и ниже, ниже, обхватывает, чуть сжимает.       — Закрой глаза и расскажи: тебе хочется, чтобы Стив сейчас был на моем месте? Или чего бы ты хотел, если бы он был на моем месте?       — Не хочу, чтобы он был на твоём месте, — чуть усмехается Барнс, прогибаясь в пояснице, толкаясь в маленькую, но твёрдую и сильную, женскую ладонь, с мозолями от тренировок. — Я может не такой правильный, как наше общее наваждение, но и у меня есть принципы.       Мужчина перехватывает такую уверенную ручку. Подминает под себя, охнувшую от неожиданности, женщину. Целует алые губы, так что не понятно, чьи были изначально накрашены. Это их первый поцелуй в губы. Сладкий. Страстный. Отчаянный…       Стив Роджерс в соседнем номере через тонкую стену слышит стоны Пегги и сдавленное рычание Баки. Чувствует, как подрагивает стена в такт толчков. И осознает, что душит его вовсе не ревность, а что-то сродни зависти: он хочет быть рядом с ними. Да, он скопление всех возможных (а иногда — невозможных) человеческих достоинств. Но он, также, и обычный человек. И половозрелый мужчина. Обычный половозрелый мужчина! Здоровый, теперь уже здоровый. И тело, до того более занятое залечиванием синяков и всевозможных болячек, отзывается на звуки из соседнего номера со свойственным здоровому телу энтузиазмом.       Стив никогда не жаловался на воображение, и сейчас оно рисует под закрытыми веками грифельным карандашом скетчевые картинки: разворошенная двуспальная кровать, на ней — два переплетённых тела, остальное тонет в непроглядной ночной темноте. Нет, не всё простым карандашом: у женщины — ярко-алые губы, на коже мужчины несколько следов от этих губ. Как акцент. Прекрасный монохром.       В паху горячо и тяжело, сердце колотится, как во время боя. Рука непроизвольно тянется к стоящему колом члену, но «малыш Стиви» ещё жив в этом новом теле, и Капитан Америка вместо самоудовлетворения выбирает холодный душ. А потом — блокнот и простой карандаш. *       Барнс любит женщин. Умеет с ними обращаться, ему приятно доставлять им удовольствие. Ему нравится отвлекаться с ними от того, что творится в его голове. Пегги же отдельный случай. Она знает, что он любит другого, она сама почти любит этого другого. Потому на её месте он не представляет Стива, чем бывало грешил с остальными. Потому он всего себя ей отдаёт…       У Картер ситуация несколько другая, но схожая. Джеймс очень похож на тех мужчин с которыми она встречалась раньше — сильный, красивый, с хорошо подвешенным языком (во всех смыслах этого слова, если кому интересно). В общем, откровенно говоря, типичный бабник. Тем более, она доподлинно знает, что он любит другого, она сама… Ай, не важно. Важно то, что они честно не используют друг друга, чтобы забыть «своё общее наваждение». Скорее — наоборот, они объединяют свои мысли по этому поводу и ещё больше погружаются в свои любовь и влюблённость. И друг в друга.       Одна беда — он любит\она влюблена не в Капитана Америку, а в Стиви Роджерса. И они оба, до поры до времени, думают, что это два разных человека. *       В ночь перед отправкой на фронт, Стив Роджерс впервые жалеет, что не может напиться: Пегги танцует с Баки! Или Баки танцует с Пегги? Что раздражает его больше? Чёрт его знает. Скорее всего то, что последние несколько дней они словно не видят окружающего мира — в основном его самого.       Он рад за своего лучшего друга, нашедшего наконец-то Ту Самую Женщину. Он рад за совсем не безразличную ему женщину, которая сияет рядом с его лучшим другом. Он рад… Рад, кому сказано! А навязчивое желание напиться, просто от волнения, и к стонущим каждую ночь за тонкой стенкой Барнсу с Картер не имеет никакого отношения! И то что сегодняшнюю ночь, в отличие от первой, он-таки провёл рукоблудствуя в такт стонам и рыкам из-за стенки, тоже не при чём!       На Пегги — алое платье в тон к помаде (конечно же всё наоборот, но мужчине простительно не знать). На Баки — форма, он гладко выбрит, и его улыбка сверкает ярче софитов. Сегодня последняя ночь перед возвращением на фронт для уничтожения ГИДРы. Сегодня последняя ночь… *       — Ты только посмотри на эту курицу, — злобно шипит Пегги на ухо Баки, тесно прижимаясь к нему в танце.       — Вижу. Идём спасать Стива? — отвечает Барнс, проглатывая ругательства.       Блондинка, которая в лаборатории Старка посмела поцеловать Роджерса, виснет на несчастном Капитане, и он не знает куда деться. И именно в этот момент Джеймс и Маргарет осознают, что вот этот большой, сильный, привлекательный голубоглазый мужчина — всё тот же малыш Стиви, что он никуда не пропал, просто наконец-то его внутренняя сила обрела достойную оболочку. Которую, коль уж на чистоту, так хочется облизать. Роджерса надо спасать.       Одна из самых красивых пар на танцполе распадается и разными путями подходит к объекту своих мыслей.       Пегги идёт сквозь толпу, словно нож сквозь масло — люди просто расступаются перед шикарной женщиной в алом платье, плавно покачивающей бёдрами.       Баки крадётся вдоль стены, незамеченный никем кроме внимательного карего взгляда.       К Стиву они подходят подозрительно-одновременно, но Джеймс, не желая компрометировать друга, уступает право разбираться с блондинистой тварью женщине. Маргарет кивает. Подходит к Стиву сбоку, прижимается бедром к его бедру, ловит благодарно-непонимающий взгляд голубых глаз, и соскальзывает вперёд и влево, оттесняя блондинку от упругого тела Кэпа, проверяя эту самую упругость своими ягодицами. Ощущая, что гораздо более приятна Роджерсу чем швабра, недоуменно хлопающая ресницами перед ними.       Стив кладёт широкие ладони на обнажённые плечи. Кожа у Пегги шелковистая, горячая и под его руками покрывается мурашками. Своими невероятными бёдрами она прижимается к его паху и перед глазами предстают все карандашные наброски, которые он нарисовал за эти несколько дней… Разворошенная двуспальная кровать, на ней — переплетённые тела. Переплетённые так тесно, что непонятно сколько их…       Баки подходит к блондинке со спины и ласково-угрожающе шепчет ей на ухо:       — Вы в курсе, что агент Картер крайне вспыльчива и прекрасно стреляет?       Девушка вздрагивает, оборачивается, заглядывает в добрые-добрые серые глаза Барнса и пискнув извинения исчезает среди танцующих.       Баки подмигивает Стиву и хулиганская, как раньше, улыбка озаряет осунувшееся после плена лицо.       Пегги поводит бёдрами, трётся о Роджерса, в такт звучащей музыке, запрокидывает голову на плечо высокому — ставшему высоким — Стиву. Капитан переводит недоумённый, потемневший взгляд на лучшего друга. Тот, не прекращая скалиться, пожимает плечами: мол, тут тебе решать.       — Пегги, что ты делаешь? — хрипло спрашивает Кэп, непроизвольно теснее прижимаясь к женщине, поглаживая её плечи.       — Соблазняю тебя, — издаёт горловой, мурлычущий смешок эта невозможная женщина, ещё раз поводит бёдрами, вырывая из Роджерса стон, затем отстраняется, подхватывает под руку Барнса, делает несколько шагов к выходу, оборачивается через покатое, открытое, помнящее его прикосновения, плечо и вопросительно поднимает бровь: — Я потеряла сноровку?       Стив мотает головой и как привязанный идёт за Пегги Картер и Баки Барнсом. *       Трое выходят из клуба в сырой холод ночного Нью-Йорка, чтобы поскорее добраться до гостиничного номера, в котором можно будет провести последнюю перед фронтом ночь вместе.       Ночь, в которую любовь станет крепче, а влюблённость — любовью.       Они не догадываются, что это будет действительно последняя их ночь вместе.