Май в записках

Сегодня Гермиона предпочитает белое сухое — обычно она не так щепетильна в выборе вин, но сегодня особый день — тринадцать ударов уже мертвого сердца с зияющей дырой до наступления марта. — Вы огорчены, моя леди? — сдержанно интересуется Долохов, а Гермиона переводит на него любопытствующий коньячно-черный прищур. — Нет, совершенно нет, — откликается она в упрямом отрицании, при этом не забывая поправить черную ткань перчатки на левой ладони, — я совершенно не огорчена, Антонин, что за глупости?.. Долохов нравится Гермионе — но ровно настолько, чтобы не вызвать ревности Волдеморта, ровно на столько и ни капли более. — И все же? — Весь мир занимается лицемерием, — безучастно отзывается Гермиона на его негромкую реплику и обращает более пристальное внимание на бокал с белым сухим — раздраженно поджимает губы, прежде чем отставить в сторону и недовольно нахмурить брови. Долохов сразу же напрягается — ему ли не знать, что когда Гермиону что-то не устраивает, Волдеморт готов устранить проблему любым способом. «Хотя нет, — смеется Долохов, — не совсем. Тем способом, каким попросит его дикая львица». — Отвратительно, Антонин! — громко говорит Гермиона, заставляя Долохова оторвать изучающий взгляд от тонких ладоней в перчатках. Когда леди что-то не нравится, тогда страдают все, вне зависимости от пользы, богатства или верности. «Леди, ну конечно, леди! — смеется Долохов одними лишь глазами. — Приволок — девчонкой, разъярённой кошкой и создал себе домашнюю львицу, хитро!» Гермиона с громким звоном разбивает бокал с белым сухим вином. — Что с вами? Вы огорчены, моя леди, так чем же?.. «Не смей!» — немой приказ коньячных глаз с золотистыми чертенятами на самом дне, и Долохов покорно замолкает. Ему ли не знать, как Волдеморт не любит, когда смеют смотреть на его львицу?.. — Тоска всегда приходит под руку с темнотой, мой друг, — с деланной беззаботностью отвечает Гермиона, посмотрев на него из-под длинных опущенных ресниц, кидающих слабую тень на бледную щеку. Гермиона часто называет Долохова так, как называла когда-то Гарри и Рона — другом, дорогим, милым, ну или идиотом, в зависимости от ситуации. — Замените леди бокал! — холодно роняет Долохов ледяным тоном, обращаясь к застывшему от страха официанту. Гермиона со вздохом подает остатки вина в бутылке бледному до синевы работнику и безапелляционно требует принести красное сладкое. — Моя леди… — Прекратите занудствовать, Антонин! Скажу вам по секрету, — Гермиона накрывает его ладонь своей и заговорщически усмехается, — сегодня пройдёт казнь одного моего старого друга. Март, Антонин, март! Март. Ну конечно. Гермиона ненавидит март — почти так же сильно, как май и апрель. В марте давно развеялся май и безутешно догорел апрель — в марте уже не было слез и горя. В марте было красное вино, черный бархат перчаток и капли крови на разбитых зеркалах. Долохов с тяжким вздохом качает головой — леди сегодня особенно хороша. Вьющиеся пушистым облаком локоны ниже тонких лопаток, холодные коньячно-чёрные глаза, когда-то пышущие ласковым гриффиндорским теплом, безупречная кожа; бархатные перчатки, чёрные лакированные туфли, чёрный бархат платья, элегантность черного и красного в бокале, мерцающий жемчуг в ушах и на шее. Долохов снова качает головой — а когда-то ведь девчонка была совсем другой. Хотя зелёный и чёрный шелк вместе с меховым пальто ей идут гораздо больше школьных юбок и джинсовых курток. Мальчишка-официант дрожащими руками подает новое вино и заслуживает внимательный взгляд Гермионы. — Гриффиндорец? — вскользь интересуется она, безразлично листая страницы журнала. — Откуда вы узнали?.. — удивляется он. — Только гриффиндорец посмел бы добавить мне яд в вино, — равнодушно заключает Гермиона. Мальчик тут же становится белее простыни, а Гермиона подаёт Долохову ладонь. — Пойдемте, Долохов, — говорит она, — иначе мы опоздаем. Долохов, прежде чем аппарировать, хмуро смотрит на дрожащего официанта, а у этого мальчишки невыносимо голубые глаза — и уже знает, что сегодня станет мертвецом больше. Гермиона плавно опускается в черное бархатное кресло, на ней — зеленый шёлк с чернильными кляксами из нитей, тяжёлая грива вьющихся волос укрощена и уложена на голове короной — достаточно для того, чтобы чувствовать себя королевой. — Гермиона, — почти интимно приветствует её Волдеморт, подавая руку и помогая сесть, — ты хорошо провела время? — Безусловно, — с легким оттенком насмешки говорит ему Гермиона, весело улыбаясь, — я безусловно хорошо повеселилась, мой лорд! Багрово-алые зрачки — контраст на коньячно-черном, неторопливо вглядываются внутрь, и Гермиона без былого сопротивления встречает вторжение в свой разум калейдоскопом красок — белое вино, черные перчатки, осколки на полу, ладонь на ладони Долохова, голубые глаза мальчишки, красное вино, черное на красном — легкий оттенок мая в полутонах марта. — Невероятно, — довольно усмехается Волдеморт, — невероятно, Гермиона. Ты быстро учишься. — Профессор МакГонагалл всегда говорила, что я хорошая девочка, — хвастается Гермиона с непредсказуемой самоуверенностью, а после лукаво щурит глаза. — Действительно, — соглашается Волдеморт, властно кладя ладонь на её колено. — Драная кошка была права. Гермиона, конечно, не согласна, но сегодня перечить не будет. Как-нибудь потом, в новой игре, но не сейчас. Сейчас есть другое: воспоминания мая в отражении апрельской души. Захария Смит с эшафота смотрит на неё с презрением, Беллатрикс Лестрейндж с соседнего кресла — с восхищением, а Гермиона весело улыбается в ответ, но кому — непонятно. Долохов мрачно застывает за её спиной, тоже собираясь наблюдать за казнью. Захария Смит её презирает. Захария Смит считает её продажной шлюхой. Захария Смит проклинает её перед своей смертью. Глупый, глупый Захария! — Слабые умирают, чтобы дать дорогу сильным, не так ли, Гермиона? — Да, мой лорд. Подол зёленого платья взметается вверх, когда Гермиона спокойно поднимается из кресла, чтобы подойти к перилам — она предпочитает прямой контакт. «Вы ничего не знаете», — зло думает Гермиона. «Я лишь хотела жить, глупцы! Я всего лишь хотела жить, а меня отшвыривали круциатусом в угол, откидывали, как котёнка, ударом сапога, чтобы не путалась около ног, чтобы не смела мешать своим ничтожным присутствием! Я хотела жить и боролась за свою жизнь так, как только могла бороться в этой ситуации! Ты называешь меня шлюхой, Захария, но разве ты не пытался спасти чужие жизни даже такой высокой ценой?.. Нет? Тогда нам и говорить с тобой не о чем, глупый! Да опустите вы, наконец, эту чертову петлю! Завяжите ему глаза, сейчас же, завяжите! Я не хочу видеть твоих глаз, мой старый друг. Прости». Захария стоит на эшафоте — бледный, с болезненно выпрямленной спиной и потухшими глазами, но гордо и упрямо, как умеют стоять герои, которые умирают так же мерзко и бесславно, как сейчас умрет он сам. Как когда-то умирал её милый Гарри. Гермиона смотрит ему в глаза, а он одними губами шепчет короткое и емкое: «Будь же счастлива! Живи за нас! Живи!» — и она уверена, что его голос слышит каждый. А потом петля стягивает его шею, глаза закатываются, а рот приоткрывается. Он умирает почему-то медленно — Гермиона видит мелкие капли пота на его виске, распахнутый в беззвучной мольбе рот, рефлекторно сжатые пальцы на удавке. Захария Смит подарил ей свое прощение без слов. Умирая, он молчал. И в его молчании было что-то безумное — в его молчании гремели маггловские молитвы из Библии, звучали отповеди святых отцов в траурных одеждах, и старый священник в черной рясе отпевал последнего мертвеца, простирая худые руки вверх. В его молчании торжествующе звучал голос Волдеморта. — Если бы никто никогда не был аморален, моя дорогая, чем бы тогда занимались священники?.. Захария Смит умер, успев подарить ей своё прощение, которое она приняла, как самый дорогой подарок. — Сегодня март, мой лорд, — Гермиона лениво вытягивается на разворошенной постели и подпирает кулаком щеку. Красные свечи — новый подарок от Волдеморта, горят такими же красными огоньками с запахом роз. Гермиона не особо любит этот запах, но не брать подарки Волдеморта она не рискует. Зелёный шёлк неопрятной кучей лежит на полу — и чёрные нити мерцают почти так же ярко, как бриллиантовые сережки в ушах Гермионы. Волдеморт застывает у перил балкона, выкуривая очередную сигарету за эту ночь, и Гермиона видит его обнажённую спину. — И что же, Гермиона? — мягко интересуется он, даже не думая повернуться. — Выпейте со мной вина, мой лорд! — Гермиона плавно соскальзывает вниз и медленно прижимается к нему со спины, положив тонкие ладони на плечи. Волдеморт молчит долго, слишком долго, а потом откидывает сигарету в сторону и почти по-отечески гладит Гермиону по растрепанным волосам. — Неужто я наконец-то смог тебя приручить? — негромко спрашивает он, обводя контур губ. — А вы поцелуйте меня, — бесхитростно говорит она, — и выпейте со мной вина. И может быть, я отвечу вам? — коньячно-черные глаза лукаво блестят, как два круглых стёклышка. Волдеморт качает головой. — Не слишком ли ты осмелела? — интересуется он, беззлобно насмехаясь. — Ни капли, — смеется Гермиона, — ни капли, мой лорд! — Тогда в чем же дело? — Март, мой лорд, март! — улыбается Гермиона, — первый март. Ну же, разве вы трус? Поцелуйте же меня, пока мне хватает смелости просить вас! — сердито говорит леди-ещё-совсем-девчонка, поджимая губы. Волдеморт смеется ей в ответ, но через несколько секунд медленно опускает голову и так же медленно привлекает её к себе. — Ты сама попросила, девочка, я тебя не заставлял. Вы никогда меня не заставляли, — с немым укором думает Гермиона и первая тянется вверх, обнимая его за шею, и первая же начинает поцелуй. Май давно развелся, апрель уже пепел, а март, её дорогой сердцу март — новый виток истории и новая жизнь внутри давно выгоревшей души, прямо на дне сожжённых чувств. Сегодня Гермиона предпочитает вести себя так, как ей хочется. Сегодня Гермиона предпочитает март. — Ты моя, Гермиона. — Да, мой лорд. Вы смогли выиграть эту войну и смогли выиграть мою благосклонность. Вы ведь этого хотели? — Я бы хотел выпить с тобой вина. Гермиона со смехом запрокидывает голову, и Волдеморт успевает уловить то самое удовлетворённое выражение у неё в глазах.