Май в записках

Сейчас уже середина апреля, но Гермиона упрямо размышляет о том, что до чертового мая осталось всего ничего — четырнадцать шелестящих страниц, созданных из пепла и пыли прошлого мая. Гермиона смотрит на себя в зеркало с выражением крайнего отвращения на болезненно бледном лице. Зеркало молчит, хотя в сказках бабули Мэг оно всегда разговаривало, правда, со злыми мачехами. Но Гермиона не злая, ведь так? И явно не мачеха. Тогда почему ей так хочется, чтобы чертова стекляшка с ней поговорила?! — Мерзость! Гермиона отшатывается от своего зеркального двойника, а потом сгибается вдвое от накатившей внезапно тошноты, стекло в зеркале обиженно дребезжит, а она опрометью кидается в ванную. Гермиону рвёт желчью и кровью, по губам течёт отвратительная жёлтая грязь, а она, судорожно вцепившись бледными пальцами в края раковины, окидывает себя очередным презрительным взглядом — зареванную, дрожащую и ничтожную. — Выглядишь ужасно, Грейнджер. — Паркинсон появляется совершенно незаметно, в общем-то, как и всегда. Короткие чёрные волосы, анютины глазки, ползущая по колготкам стрелка — со времён пятого курса она не изменилась совершенно. Гермиона равнодушно смотрит на неё из-под ресниц — усталые кисти, голубые прожилки. Паркинсон тоже устала, не так ли? Она кошкой скользит по тахте, укладывается в дальнем уголке и загадочно сверкает светлыми глазами. У Паркинсон, собственно, ничего больше нет. Кроме самой себя, конечно, но это совсем другая история. И не Гермионе рассказывать эту историю. Достаточно лишь того, что у Паркинсон за душой нет и медного гроша. Как там?.. Справедливость восторжествует? Ну, наверное, так и есть. Или же нет. Справедливость в страдании ближнего? Ну уж нет, до такого Гермиона ещё не докатилась.  — Надорвана по каждому краю, — ни капли злорадства, — но все равно шедевр. Паркинсон любит болтать, и это всего лишь один из её недостатков — на самом деле, их сотни. Гермиона любит смотреть на недостатки Паркинсон. А ещё ненавидит слушать её болтовню. Гермиона, наверное, ненавидит саму Паркинсон. Паркинсон никогда не бывает больно — она бабочка, разноцветный махаон, желтая капустница, белый мотылёк нового времени. Паркинсон живёт одним днём — и каждый из её дней может заменить целые года жизни Гермионы по своей насыщенности цветами. — Заткнись! — Гермиона стеклянной статуэткой застывает у перил балкона, складывая руки за спиной, неосознанно копируя чужую позу: распрямленная спина, ладони скрещены в замке, чуть склоненная к плечу голова. Насмешка господина — в грязнокровке больше достоинства и такта, чем в ком-либо другом. В грязнокровке гораздо, гораздо больше величия, чем в любом из верных псов Волдеморта — потому что теперь она знает свою цену. А Паркинсон всегда слушается. "Хорошая, хорошая девочка", - думает Гермиона, рассеянно улыбаясь в пылающий бледными акварельными красками закат. Кровь с акварельными прожилками, а ещё — апельсины. Сицилийские — Гермиона хочет в Сицилию, чтобы есть сочные оранжевые апельсины со вкусом лондонского заката и акварельных мазков. Так о чем это?.. Ах, Паркинсон. Паркинсон проще, всегда была проще. Ну ничего. И у Паркинсон однажды настанет день сурка, растянувшийся на года — быть может, и ей позволят примерить зелёный шёлк. Когда-нибудь у Паркинсон это будет, но не сегодня. Сегодня место королевы уже занято. — Мне проще носить маску, Грейнджер. Разбивать лицо о камни очень больно, знаешь ли. — прежняя Паркинсон яркой цветной бабочкой всплывает в сознании светлыми оттенками. Разбивать лицо о камни?.. О, Гермиона бы ни за что не посмела пропустить такой шикарный момент! Глаза у Паркинсон — анютины глазки, цветочный дурман, кошачий прищур и, как завершающий штрих, - светлый оттенок. Ошибка! А у Грейнджер — коньячно-черный, концентрация страха в желчи, прикосновение к оголенным нервам, насмешка над диктатурой чистокровных — грязнокровная ученица (любовница? содержанка? игрушка?) Волдеморта. Тёмные тона всегда поглощают светлые. Вот так! Ошибка, ошибка, ошибка. Паркинсон всегда ошибается, и потому Гермионе с ней совсем-совсем скучно. Сама Паркинсон — податливая, слишком гибкая для игр Гермионы. И поэтому она больше не думает о Паркинсон. С недавних пор Гермиона не может переносить светлые оттенки. Она думает о Джинни — бывшей подруге из прошлого, насмешка сгоревшего мая и звоночек только начавшегося марта. Джинни всегда появляется в апреле — огненно-рыжий вихрь, прищуренные шоколадно-карие глаза — светлые оттенки отступают перед тёмными. Джинни, кажется, тоже уступила, и Гермионе становится совсем скучно. Джинни, кажется, могла бы послужить отличной игрушкой, сумев заменить Гарри и Рона — всего лишь рыжее солнце в обрамлении дымчатого презрения между тонких лопаток. "Я бы посмотрела", - с пренебрежительной насмешкой размышляет Гермиона. "Воистину, Джинни, я бы посмотрела на это. На нашу с тобой игру, но, к сожалению, сама выступаю в роли жертвы на сегодняшней охоте своего хозяина (господина? повелителя? сюзерена? патрона?). Поразительно аморально такое поведение со стороны золотой девочки, не так ли, Джинни? Вы были бы разочарованы моей безнравственностью и порочностью. Вот так, Джинни. Я и сама стала добычей. Дикая львица превратилась в домашнюю кошку. И из золотых девочек получаются превосходные шлюхи. В моём случае — превосходная игрушка победителя. Право сильнейшего, помнишь, Джинни? Прямо как в романах. Ты, кажется, считала это чертовски романтичным — ты, но не я. Я всегда ненавидела эти романы, а теперь слишком уж похожа на сопливую героиню из этих глупых книжек. Ты считаешь все это романтичным, но моя история слишком далека от романтики". Апрель располагает к таким размышлениям, знаете ли. О любви, романах и прочей ерунде. — Уходи, — Гермиона отсылает Паркинсон одним лишь взглядом, после чего обессиленно опускается на тахту. Гермиона не верит в ад, но Волдеморт говорит, что ад верит в неё. А Гермиона не смеет не верить Волдеморту. Собственно, Гермиона предпочитает создавать кому-то ад своими руками, вышивая крестиком тонкие паучьи сети из зелёных ниток. Гермионе скучно играть с Джинни. Скучно наблюдать за Паркинсон. Ей совершенно, совершенно скучно и одиноко, но только до тех пор, пока не возвращается Волдеморт, а он возвращается к ней всегда. Тихий шелест длинной черной мантии, бледная рука с зажатой между тонкими пальцами палочкой, глубокий капюшон, игра света в алых зрачках. Волдеморт всегда был сложным. Если бы Гермиона могла описать его, то наверняка назвала бы очень сложным. Очень сложным и очень опасным манипулятором. Гарри и Рон — вот они были простыми для неё. Гермиона испытывала к ним снисходительную материнскую любовь, ну или как она могла это назвать?.. Она умела играть ими так, как ей хотелось — обидеться просто так, чтобы не мешали, заставить почувствовать себя виноватыми, придумать какое-нибудь очередное ГОВНЭ, чтобы они со смехом принялись обсуждать квиддич, а её оставили обижаться. Гермиона всегда была любознательной девочкой. Это её и сгубило. Мальчишки были зависимы от неё, как младшие братья от старшей сестры, как маленькие дети — от юбки своей любящей матери. Они в прямом смысле этого слова прятались у неё под юбкой, и Гермиону это устраивало. Они были простыми. Простыми, понятными и предсказуемыми. Удобными, к слову. "Скучными, не так ли?" — противно шепчет тоненький голосок Паркинсон в голове, но Гермиона отмахивается от него, как от надоедливого насекомого, мерзко жужжащего над ухом. Волдеморт же был не таким. Он был сложным, непонятным и непредсказуемым. Это было смешно до колик — он следил за ней со снисходительной ласковой заботой — так обычно наблюдают за несмышлеными детьми, ограждают их от опасностей и боли, задаривают игрушками и с легкой заинтересованностью наблюдают, как малолетние спиногрызы раздирают в клочья цветные обертки, пытаясь дорваться до вожделенной ими вещи. Гермиона привыкла к своему превосходству, но он был намного сильнее, намного умнее и намного старше. И она не могла его просчитать. Гермиона умела анализировать полученную информацию, умела вычленять главное из пафосных изречений, умела выискивать нужное ей предложение в тысячах разных книг. Умела и любила это делать. Гермиона умела просчитывать ходы наперёд — как в шахматах. Она могла просчитать любого. Каждого человека. Любое существо. Кроме него. Гермиона попала к нему в мае — когда удушливо цвела сирень и в траве пели цикады. Она была пятнадцатилетней девчонкой и никем более, а он был могущественным темным магом, фактическим победителем этой чертовой войны. Он не пытался её сломать, нет. Он просто наблюдал за ней и направлял по нужной ему дороге — подкидывал ей нужные книги, говорил многозначительные фразы и двусмысленно усмехался над её потугами разгадать загадку. Гермиона его не боялась, даже несмотря на то, как он жесток и яростен, как он не знал пощады и жалости, но почему-то даже не пытался причинить ей боли. Гермиона искренне думала, что он выжидает. Строит тактику, анализирует её поведение — и так и не поняла главного. Волдеморт её просто приручал. Приручал и приучал к себе. Он насмехался над её способностями и тыкал носом, как нашкодившего котенка, в её же никчемность. Гермиона отвечала ему тем же — анализировала, просчитывала, сопротивлялась, не замечая в себе оттенков восхищенного смирения. А он лишь ограждал её от всего извне, как маленького ребенка, и приручал так, как дрессировщики приручают диких кошек. И, как оказалось, эта техника чрезвычайно действенна — купилась же она на это?.. Зелёный шёлк мягко скользнул по полу, когда Гермиона поднялась с тахты и сделала плавный шаг вперёд. Коньячно-черный и багрово-алый — превосходное сочетание цветов, не так ли? — Доброго вечера, мой лорд. — Здравствуй, Гермиона. И пусть апрель сгорит так же, как горел когда-то её май.