Anemone

Marilyn Manson – Half-way & One Step Forward

Сохо, Лондон, Англия, Великобритания

И затеряться среди белых кварталов было самым верным решением. Слиться с толпой, полноценно стать частью огромного города; о, однородная серая масса. Вяжет, гложет, но прячет тебя, так лицемерно помилованного, отданного самому себе, свободе, миру. Тихие улицы Мэрилебона ласкали так и не залеченные раны, нежно прикасались к рубцам, гладкими движениями обнимали за шею, где были сотни синяков от удуший, падений, от так и не затянутой петли. Была ли разница, шли они взявшись за руку или разминулись на параллельных улицах, изредка поглядывая друг на друга через перекрестки, дистрикты, города? Была ли разница, к чему они шли так долго и как оно теперь называлось, когда вместо сердца все равно ржавел механизм, заставляющий улыбаться совсем машинально, заставляющий поверить, что чувства все еще реальны, что сама реальность все еще не исчерпала себя? Тот самый вопрос, заданный как-то в июне, остался нетронутым, и это оборачиваясь сквозь года. Единственный вопрос, гложущий душу, который вырывает из самого безмятежного состояния. Сколько лет прошло, что они натворили, а на деле… Один-единственный вопрос остался висеть в воздухе, разрывая расстояние между ними, так и не дав сблизиться до конца, так и не дав поверить друг в друга по-настоящему. Все это оказывалось какой-то издевательской игрой, симуляцией. Так что же, что же теперь будет? Они прожили всю жизнь, задаваясь этим вопросом, и не заметили, как их жизнь подошла к концу. Плавучие системы, пошатывающиеся мосты – и к чему все это? Напротив Ассингтон Билдингс, говорят, открылся неплохой ресторанчик французской кухни. Коктейльный бар Мэрилебон, скрытый во дворе, продолжал свою вечернюю работу, сменив вывеску на модный неон, приукрасив все вокруг под тему октября. Переложили тротуары, выход к Риджентс-парк стал более цивилизованным, с глаз пропали непонятные закоулки, наконец-то отремонтировали станцию метрополитена Грейт-Портланд-стрит. И только двое, что вернулись в Лондон на свою последнюю субботу, не менялись. Что значат крошечные изменения вроде физического роста, другой прически, нового пальто? Что они значат в масштабах вселенной, когда тебя рассматривают как крошку, как песчинку, где ты представляешь собой не более полнейшего ничтожества? Ходишь, дышишь, но так непривычно, так душно. И сам ты стал душным, и улицы вокруг уже не могут вынести присутствия твоего тела, они хотят сбросить тебя под колеса проезжающих мимо машин, лишь бы ты не ныл больше, лишь бы не стонал, лишь бы… Суббота плясала, уводя Лондон в карнавалы октября. Все вокруг веселилось, улицы звали в город, бары манили и просили пропустить хотя бы по одной, так заманчиво пахло вином с итальянских лавок и травкой из тапрума. За углом от Оксфорд-стрит раскинулся гастрономический маркет, и пройти рядом с ним, не взяв хотя бы комбинированный уикенд-ланч в дорожку, было бы преступлением. Карамелизированная тыква, запеченная с розмарином, горячие глинтвейны, сваренные прямо так, на рыночном стенде, и свежий кофе… Но на субботу было наплевать. Голодные, борющиеся с жаждой, двое шли мимо, виляя между толпами обезумевших людей, готовых скупить всю Оксфорд-стрит. Мэттью бы и рад был проглотить стаканчик капучино, а Доминик был бы совершенно не против накинуть вишневый грог прямо из тары, забросив продавцу лишнюю монетку, но их карманы были пусты. Им бы добраться до Вэйтроса, немощным, взять литр самой нищенской воды, да хлеб, может, гречу на сдачу. Кто знает, может, там и на бурбон останется; а вдруг попадется акционный портвейн, которым будет более-менее приятно удавиться? Беллами лишь изредка подергивал Ховарда за рукав пальто, скорее по привычке, чем осознанно. Кое-где попадались их любимые закутки, в иной раз парень хотел напомнить, как бы поднять настроение мыслью, что за тем-то отворотом, в том дворе они нагло целовались, нетерпеливые, когда до дома оставалось несколько кварталов. Любимая станция метро красовалась справа, третья парадная слева вела к одному из их любимейших кафе, где в особенно пасмурные дни хотелось горячего завтрака с зажаренным до углей беконом и крепкого черного чая. – Ну, иди, возьми себе что-нибудь, – шепнул Доминик от бессилия, смотря в голодные глаза Мэтта. Он сунул парнишке в руку монету ценностью в два фунта и подтолкнул за плечо к маркету, откуда пахло корицей, что окончательно вскружило голову несчастному Беллами. – Я только чай, – пообещал Мэттью. Но этот почти что рождественский запах специй, признак семейного тепла и счастья, так дал в голову, что, когда парень сделал шаг в сторону рынка, крепко сжимая монету в дрожащей ладони, ему стало дурно. Ведь им больше не видать Рождества. Но чего стоила эта улыбка… Не хотелось думать о завтрашнем дне и переживать по поводу и без, не хотелось ничего. Доминик лишь смотрел, как Беллами вполне повседневно шляется между стендами, робко и даже с боязнью поглядывая на цены и ассортимент. – Мэттью, – выдохнул Ховард себе под нос – обрывки имени пропали в воротнике пальто. Но у него не нашлось ничего далее, и он повторил его, доставая из кармана пачку, где еще оставались сигареты. Единственное имя, которое он готов был кричать еще миллиарды лет. – Мэттью.

*** Мэйфэйр, Лондон, Англия, Великобритания

Здесь темнело раньше, но солнце еще сидело над горизонтом, еще грело. Создавалось впечатление, будто вся жизнь была впереди, что они еще успеют навернуть несколько кругов по Европе, устроят себе трансатлантический тур, заглянув во все самые экзотические места. И будут у них и круассаны в Париже по утру, и полдень в мягких постелях под тяжелым одеялом Торонто, и лодки, и немецкое пиво в ресторане Берлина, где они укроются под зеленым тентом, и даже побережье северной Англии. Их последний закат, их последнее все. Было бы больно, если бы не было в тот же момент так паршиво при мысли, что все это оказалось заслужено, что все так и должно было быть. И что будет теперь, когда ничего уже быть не может? Что ждет их там, на другой стороне оказавшейся неверной для их судьбы реальности? Куда отправятся они после, когда сгинет их последний зеленый луч, померкнув в пригородных лесах Лондона? Они спускались по Риджентс-стрит, подходя к Пиккадилли, и Мэттью грел руки стаканчиком лимонного чая, от которого веяло ароматом жизнерадостности и светлого будущего. Хоть что-то еще было способно поднять ему, им, настроение, элементарно создать его, как-то отогнать от мыслей о следующих минутах, о следующих часах. – У нас есть какие-то дела? – спросил Доминик, нагибаясь к плечу Беллами. Тот все еще был пониже, хоть и разница в пару дюймов практически не ощущалась; даже от такой незначительности могло бросить в дрожь. – А ты что-то предлагаешь? – усмехнулся Беллами, ничего не подозревая, закинув мысли о завтрашнем дне подальше. Завтрашнего дня не существовало – и той политики он придерживался в своей голове, попросту не думая о том, что могло бы довести его до критичного состояния истерики. – Я предлагаю забыться, – невзначай кинул Ховард, слишком простодушно качнув головой. За ним ничего не было, и было так свободно прогуляться прекрасным вечером по любимому городу. Чего себе отказывать? – Все-таки алкоголь? – смекнул Мэттью, насчитывая, сколько денег у них осталось на бутылку. – Время есть хотя бы до утра, мы никому ничего не должны, – спокойно выдохнул Доминик, сжимая руку Беллами сильнее. Хотелось раздвинуть горизонты перед этим парнишкой и показать ему их жизнь заново. – Бутылка чего-нибудь дешевого, что нас убьет, твои любимые чипсы… – Звучит шикарно, – засмеялся Мэтт, и так сильно, что даже чуть откинулся назад. Он посмотрел в небо, что горело сумеречными огнями, и завис. Все вокруг было таким реальным. Жизнь вокруг не останавливалась, замирало лишь то время, что было отведено для них. И в этом не было ни грамма сверхъестественного или неясного для Беллами, но он находил нечто загадочное и волшебное. Они уходили, но оставалось и звездное небо, которое он так любил разглядывать на Мичигане, и далекие пустыни солончака, и мосты Франции, и жар Барселоны. И звезды будут светить другим, по-другому. Так, как, быть может, никогда не светили раньше.

*** Мэрилебон, Лондон, Англия, Великобритания

По вечерам белый Мэрилебон превращался в темную серость, подожженную витринными огнями. Позади оставались шикарные винотеки центральных улиц, полки с шампанским по пятьдесят фунтов за бутылку, которое они пили как воду в семейных домах; было приятно осознавать, что все возвращалось на круги своя, к истокам, где не было шикарной жизни в блеске софитов и излишних трат. Сохраненный нейтралитет. Стабильность. Небольшая перестановка в Вэйтросе, чуть поднявшиеся цены на ряд стандартных продуктов. Мэттью ни в чем себе не отказывал, прогуливаясь между стендов и витрин, глазея туда-сюда, успев потрогать не одну коробку печенья и чая. Еле держась за рукав Ховарда, сжимая манжет его пальто подрагивающими пальцами, Беллами находил в себе силы искренне улыбаться. Он был рад существовать здесь и сейчас и ощущал себя полноценным. И он радовался. Чего и стоило ожидать, на нижних полках нашлась стандартная бутылка портвейна, которую Вэйтрос отдавал по акции. Каких-то девяносто пенсов – так и на закуску хватит, чтобы не упиваться алкоголем в сухую. – Что, берем? – уточнил Доминик, разглядывая бутылку без особого интереса. – А где мы будем пить? – спросил Мэттью, хотя это уже не имело никакого смысла. – Тебя смущает улица? Вопросом на вопрос… Когда их смущала улица; когда она волновала Беллами, который бросался во все тяжкие, ночуя за мусорными баками Лейпцига, позже перекочевав в наркопритон Гамбурга, случайно сев на первый попавшийся поезд дальнего следования? – Тем более, тут по соседству… – Доминик не закончил. Они оба знали, что следующей была Моксон-стрит. – Какая неожиданность, – воскликнул Мэттью безэмоционально, смотря в сторону свободных касс. – Ну да, – отреагировал Ховард, поймав взгляд Беллами. – Ты куда-то торопишься? Доминик ухмыльнулся, быстрее парня направляясь к кассе, чтобы расплатиться за бутылку и не выходя из супермаркета вскрыть вино. Мэтт перемещался на место Ховарда, когда тот внимательно наблюдал за ребячеством мальчишки, пускающего слюнки на прилавки ресторанного маркета. И теперь Беллами следил за родными руками, теперь Беллами не мог сдвинуться с места. И все, что он мог сделать, – еле тронуться вперед, машинально утыкаясь в пальто со словами: – Доминик, – он усмехнулся, покачав головой, и тут же погрустнел. Взгляд потух, пускай и на мгновение, но именно в ту секунду Мэттью почувствовал упадок. Чего – неясно. Но повторить самое желанное во всем мире имя он был обязан. По закону: – Доминик…

***

Крыша Ассингтон Билдингс всегда была их крышей. Сохранились старый-добрый выступ, прокуренный покров, забрызганный вином, и необычайно живописный вид, который открывался на низкий горизонт города, центрально спасенного от многоэтажек. Комплексы финских домиков, локальные дворы коробками, тихие улицы – все то, что они так любили. Отсутствие ключей никогда не было проблемой. Вскрыть родной замок не составляло труда, скорее забавило. Сделав несколько глотков портвейна по дороге от супермаркета до дома, Ховард попал не с первого раза, но доступ к чердаку был открыт достаточно быстро. Те самые двенадцать ступенек так и скрипели, и пошатывалась лестница на крышу, и осталась несмазанной дверца. – Думаю, если хорошо приглядеться, я найду здесь тысячу мест, об которые тушил сигареты, – хмыкнул Беллами, окунаясь в ностальгию. – Было слишком много дождей, – как бы успокоил Доминик, проводя перед ними рукой, в которой сжимал бутылку портвейна. Мол, располагайтесь, чувствуйте себя как… Это был их дом. То самое место, откуда все началось, где зарождалось все самое непредсказуемое, необъяснимое, мрачное. Была на удивление теплая ночь, и хотелось раствориться в ее нежности, поддаться соблазну остаться в ней навсегда. Ведь так приятно было сидеть на насиженном месте и ни о чем не думать, лишь вдыхать запах оставшейся вечерней выпечки, тянущийся из французского кафе, и представлять, что вместо спиртового портвейна на языке остается терпкость танинов каберне. Так приятно обманывать себя, пока еще можешь, и думать о несбыточном. – Это, что, Сент-Джеймс? – спрашивал Мэттью, не боясь воспоминаний. Он указывал пальцем куда-то на юго-восток, но ошибался, путая Вестминстер с Чайнатаун. – Нет, его отсюда не увидеть, – ухмылялся Доминик, пользуясь случаем припоминая, как дерзко выглядел Беллами в том шикарном костюме, подобранном специально для высокого мероприятия. – Это что-то из тех окрестностей, где мы гуляли сегодня. Или маркет, куда мы так и не дошли пару лет назад. – Не пару, – возразил парень. – Гораздо больше. Дай, – и он потянулся к бутылке, чтобы сделать смелый глоток. Ядерный привкус спирта прошелся по обожженной глотке, остался на небе и языке и расплескался над желудком, медленно-медленно посылая опьянение в мозг. Картинка начинала кружиться, но Мэтт не мог спутать свой любимый город с галлюцинациями. – Может, я уже немного пьян, но вот там-то точно моя любимая Мраморная арка! – воскликнул парень так, словно впервые увидел ее. – Ты пьян, но ничем не хуже себя трезвого, – Доминик придвинулся ближе, забирая портвейн. – Я тоже люблю смотреть на тебя выпившего, – Мэттью засмеялся, еле оторвав взгляд от Мэрилебона. Он посмотрел Ховарду в глаза так глубоко, как только смог, от градуса теряя возможность концентрировать внимание. Мужчина улыбался ему, и им улыбался Лондон. Казалось, они просидели в молчании тысячи лет, изредка прерываясь на созерцание города, узнавая отдельные детали бесконечного пазла по особенным огням, по вывескам, выделяющимся башням и колоннам. Кончался портвейн, оставалась ночь, но чувства внутри были вечны. Суббота подошла к концу. Полночь распахнула свои объятия, когда подул северный ветер, лаская шею, задевая едва отросшие волосы, напоминая о никотиновой зависимости. Из рюкзака выпали два стареньких пистолета, в каждом из которых осталось по одной пуле. Они были полностью готовы, и были готовы двое. Мэттью зажег сигарету и опустился на толстый покров крыши. В этот момент внутри Ховарда пронеслось все, что они пережили вместе, и все черные хлопья пепла, упавшего с сигареты Беллами, становились нетлеющей частью вечного огня.