Прекрати ломаться, хен

А вы знали, что у Сокджина красивые губы? Нет? А Чонгук знал. Знал, потому что каждый чертов день пялился на эти блядские губы. Каждый гребанный раз, когда Сокджин попадал в поле зрение Чонгука вместе со своими гребанными губами, младший надолго зависал. Смотрел, пялился, любовался и в самой глубине сознания мечтал прикоснуться, потрогать, поцеловать, впиться в них и закусать до звёзд в глазах и до темных пятен на шее. А Джин не замечал. А даже, если и замечал, то ломался, как последняя сволочь. И Чонгука это бесило. Бесило пялиться на эти губы без возможности поцеловать. Бесило запираться по ночам в туалете, чтобы сделать что-то со своим стояком. Бесило всем своим видом показывать, какой он весь из себя охуенный и чуть ли не раздеваться перед хеном, а в ответ получать лишь сдавленную улыбку или тихий смех. Как же это, блять, бесило! А Джин на самом деле замечал. Ещё как замечал. Как вообще можно не заметить, что тебя каждый чертов день пожирают и раздевают взглядом? Как можно не заметить, что, как только ты появляешься в репетиционном зале, уже в край уставший Чонгук начинает выделывать такое, что остальные мемберы и рядом не стояли? Как можно не заметить, что, когда все мемберы коллективно садятся смотреть фильм, Чонгук почему-то садиться именно рядом с тобой, и прижимается тоже именно к тебе, и засыпает на середине фильма в итоге именно на твоём плече, будто бы рядом не было ещё пяти кандидатур; ну там, Хосок, Чимин, Тэхен к примеру, но в итоге голова Чонгука все равно оказывалась именно на сокджиновом плече? Просто Чонгук хотел и Джин тоже, вообще-то, хотел, но ломался. И сам даже не знал почему. Просто для него Чонгук был его милым маленьким тонсэном, которого приятно было гладить по головушке и укладывать в его кроватку спать, когда тот устало засыпал на диване. Только вот Чонгук давно уже не тот милый маленький тонсэн, каким был в воспоминаниях Сокджина, но мысль о том, что Чонгука можно хотеть в этом смысле сама по себе казалась дикой и жутко неправильной. Заманчивой. Но всё-таки нет, неправильной. А потому Чонгук вечно находится в пиздострадальческом настроении. Ходит и дуется, как тучка. Срывается на всех подряд из-за мелочей. А всем остальным плевать как-то особо, поспрашивали, конечно, пару раз, мол «что-то случилось?» или «ты чего такой заебанный?», а потом забили как-то, списали на то, что мелкому очередная моча в голову ударила, вот и все. А Чон от этого ещё больше бесился. Потому что он не «заебанный», он «недоебанный». А Джин, собственно, понимал то в чем дело, но делал вид, что все нормально. Ходил себе такой, а-ля «мамаша всея бантан», заботился обо всех, обед там готовил, все дела. А Чонгук медленно закипал. Закипал, да однажды и не выдержал. А потому на очередной репетиции, когда они в очередной раз остановили прогон танца из-за того, что Сокджин уже в долбанный двенадцатый (да, Чонгук считал) раз совершил ошибку в танце, его знатно бомбануло. — Блять, хен, у тебя откуда вообще ноги растут? — эта фраза вылетела изо рта неожиданно, громко и невозвратно. Чонгук и сам даже как-то не ожидал, что скажет подобное своему великообожаемомуобожекакойтыклассный хену, но забирать свои слова было уже поздно, а потому он лишь задрал нос и разочарованно удалился из танцкласса. — Оу, — лишь выдохнул тогда Юнги, — это было зря. По самолюбию Джина это сильно ударило. Прям очень. Будто бы пощёчину дали. Больно, стыдно и обидно. Настолько, что ближайшие два дня Джин Чонгуку ни слова не сказал. Атмосфера в группе резко изменилась. Все стали как-то напряженнее что ли. Вечно радостный, непреклонный и уверенный Джин теперь выглядел побитым и разочарованным жизнью. Он ходил вечно надутым и нахохлившимся, как малый ребёнок, почти не разговаривал, а если уж вдруг не дай бог в поле его зрения попадал Чонгук, то начинался адский пиздец. Нос высоко задран, походка от бедра и безразличные глаза. Именно с таким видом старший обычно проходил мимо макнэ и запирался в своей комнате, драматично при этом хлопнув дверью. На очередном завтраке, когда все уже поели и начали истерично смеяться и беситься, Тэхён тискал Чонгука в объятиях. Он обвивал чонгукову шею своими руками и судорожно при этом хохотал. А затем шуточно запрыгнул на его спину, обхватив руками и ногами за торс, и они оба, хохоча при этом в голос, ускакали в гостиную. Джин хоть все ещё был обижен, но, уделив этому зрелищу не больше двух с половиной секунд ревниво закусил нижнюю губу и отвернулся к раковине с важным видом, продолжая намывать посуду. — И долго ты ещё дуться будешь? — к раковине рядом с ним вдруг придвинулся Юнги, вопросительно выгибая бровь и подавая Джину грязную тарелку. — Я не дуюсь. — Кому ты врешь, хен? — Юнги произносит это слишком иронично, так, что у Джина мурашки по коже пробегают, — серьёзно, прекращай. — он лишь одобрительно хлопает Джина по плечу и так же неожиданно, как и появился, удаляется, оставив Джина убиваться своими мыслями наедине. А с какого черта он должен прекратить обижаться? Потому что он старше? Потому что он «мамочка» группы? Черта с два! Не дождётесь. Пока младший не приползёт к нему с извинениями, хрен Сокджин начнёт вести себя по нормальному. Как минимум потому что считает, что это оскорбило его личность. А Чонгук в то время с извинениями как-то в ноги не кидался. Жил себе припеваючи, был всегда чист, одет и накормлен. А на что ещё жаловаться? На то, что предмет твоего воздыхания молча и без слов послал тебя нахуй всем своим видом? Возможно. На то, что на руках уже болезненные мозоли от быстрой дрочки в туалете и от долбанного недотраха? Может быть. На то, что тебе больше не было дозволено обниматься и прижиматься к любимому, но недоступному хену? Именно. Но в Чон Чонгуке гордости больше, чем грязи в болоте; больше, чем звёзд на небе; больше, чем песка на пляже. Дохуя, одним словом. Когда парни в хлам уставшие заваливаются домой после очередной выматывающей тренировки, они устало разбредаются по всему общежитию. Сегодня домой они приехали вчетвером. Хосок, Намджун и Юнги остались на ночь в студии дописывать очередной рэпчик, поэтому до дома добрались лишь Тэхен, сразу же занявший душ, Чимин, искавший что-нибудь поесть в холодильнике, Сокджин, моментально завалившийся спать и, собственно, Чонгук. Пораскинув вдруг мозгами, Чонгук пришёл к выводу, что эта ночь почти идеальна для воплощения его плана. Юнги сегодня в студии, поэтому Сокджин будет спать в комнате один, а остальные участники макнэ-лайна, приняв душ, тут же отправятся спать и не станут ему мешать. Поэтому Чонгук быстро пробирается к двери старшего хена и на несколько секунд замирает в нерешимости. Но потом всё-таки дергает податливую дверную ручку и входит в комнату, закрывая за собой дверь. Сокджин спит. По крайней мере, лежит на кровати с закрытыми глазами и Чонгук подходит ближе, откровенно пялится и всматривается в красивые черты лица. Он обводит взглядом прикрытые глаза, скользит по щекам и впивается взглядом в губы. В блядские пухлые манящие губы, к которым так и хочется прикоснуться. И Чонгук не выдерживает. Как можно тише и аккуратнее забирается на чужую кровать и нависает сверху. Протягивает длинные пальцы к губам и осторожно проводит ими по верхней, отчего старший резко распахивает глаза. — Чонгук? — вопросительно шипит он, когда младший испуганно оддергивает руку от его лица. — О, со мной даже разговаривают, — саркастично выдаёт Чонгук, ёрзая на кровати и устраиваясь поудобнее. Он вновь тянется рукой к лицу старшего, но его запястье вдруг перехватывают, больно отпихивая. Но Чонгуку как-то плевать. У него крышу сорвало и табличка «стоп» полетела куда-то нахуй, помахав ручкой вместе с его здравым смыслом. Он лишь обхватывает свободной рукой оба запястья старшего и сильно вжимает их в кровать над головой. Возбужденный и доведённый до ручки Чонгук сейчас намного сильнее заебанного жизнью старшего хена. Он наклоняется к губам Сокджина, почти распластавшими на нем своим телом, но он вдруг неожиданно получает несильный, но уверенный пинок коленом в свой пах и шёпот почти в самые губы. — Отвали, — Сокджин произносит это уверенно, без единой нотки сомнения в голосе и Чонгук даже почти верит и колеблется на секунду, но таблички «стоп» больше нет, так же, как и его самообладания, не забыли? Чонгук лишь сдавленно смеётся и опускает свои губы на чужую щеку, в то время, как старший отчаянно пытается его отпихнуть. — Иди нахуй, а? — недовольно шипит Джин в то время, как Чонгук опускается губами ниже, на шею, закусывает кожу и намеренно оставляет яркий след. Он вдруг спускается ниже, прямо к резинке штанов и аккуратно водит губами по полоске кожи, не скрытой от его глаз ненужной тканью. Джин недовольно мычит, требуя младшего немедленно прекратить и он почти начинает себя ненавидеть за то, что у него, блять, стоит. Нет-нет, Чонгук — это милый маленький тонсэн (ага, как же), у него не может на него стоять. Не должно, блять. Невозможно. Какого хуя тогда? Чонгук оттягивает зубами кромку штанов, когда старший вновь начинает недовольно возмущаться. — Чонгук, блять. Немедленно прекрати, — это должно было звучать угрожающе, но выходит скорее жалко и совершенно не впечатляюще. — Хен, — Чон выдыхает это в тот момент, когда стягивает с Сокджина штаны вместе с бельём и длинными пальцами обхватывает головку, — прости меня за то, что я тебя обидел. — он касается пальцами уверенно и ни капли не сомневаясь в своих действиях, когда начинает размашисто водить рукой вверх-вниз по чужому вставшему стволу. — Чонгук, перестань, — Джин выстанывает это почти отчаянно, прекрасно понимая, что Чонгук просто так не оставит начатое, но все же в глубине души надеется, что младший наконец одумается, — остановись. — Хен, в качестве извинений я отсосу тебе, — Джин отчаянно стонет, невольно утопая в чужой ласке и резко шарахается, когда чувствует горячее и влажное прикосновение к своему члену, — расслабься, тебе понравится. — Чонгук заглатывает глубоко и умело, так будто бы делал это не в первый раз. Хотя откуда Джину знать? Он понятия не имеет, как и с кем Чонгук развлекается на досуге. Он обводит языком по всей длине, сосет головку и отчаянно стискивает в руках чужие бёдра, когда Джин наконец кончает, заполня своей жидкостью чужой рот. Он дергается пару раз в остатках оргазма и, наконец, отдышавшись и набрав полный рот воздуха почти срывается на крик. — Чонгук, ебанный ты извращенец, даже не смей ко мне подходить, — и швыряет в Чонгука подушкой, больно попадая куда-то в шею и почти роняя младшего на пол, когда тот наконец выбегает из чужой комнаты, как ошпаренный. Ну ничего, Сокджин. Мы ещё не закончили…