Прекрати ломаться, хен

Последующие два дня для Чонгука проходят хуево. Он думает о том, что или он конкретно проебался или Джин пиздецки тупой. Это, в прочем, неважно. Суть лишь одна: Чонгука нагло игнорируют. Игнорируют — в смысле при каждой встрече шарахаются, как от огня. Стоит только Чонгуку зайти в общую комнату, как Джину сразу нужно резко свалить куда-то в туалет или «водички попить». Только вот, когда он убегает «водички попить», он в итоге не возвращается, а запирается в своей комнате или вообще из общежития сваливает. А если Чонгуку приспичивает рядом с хеном на диване сесть, то это вообще — тушите свет. Он корчит такую недовольную морду, какую только может и судорожно отводит взгляд, всеми силами стараясь на младшего не смотреть. Чонгуку аж тошно от этого. Больно настолько, будто тебя ногами по асфальту добрых три километра протолкали, а потом сверху переехали КАМАЗом каким-нибудь, попереломав все рёбра и раздавив внутренние органы к чертям. Только вот никакие КАМАЗы, к сожалению, Чонгука не переезжали: его всего лишь отшили. Прямо, тактично, жёстко и настойчиво посоветовали держаться подальше, и к тому же «ебаным извращенцем» назвали. Лучше уж КАМАЗ, ей богу. На очередной тренировке Чонгук, пославший всё нахуй, вновь предпринимает попытку обратить на себя внимание старшего. Когда все, до смерти заебанные и уставшие, валятся на пол в студии и пытаются отдышаться, Чонгук плюхается рядом с Джином. Тот лежит на спине и уставшим взглядом всматривается в белый потолок, когда младший падает рядом. Джин лишь делает вид, что не замечает или, что ему глубоко плевать. На самом деле нихуя ему не плевать, но всё же. Он просто старается игнорировать младшего до того момента, как тот не протягивает свою руку к его лицу и не кладёт тяжёлую ладонь на щеку. Ведёт тонкими пальцами по линии подбородка, обводит скулу, добирается ловкими движениями до манящих губ и Джин не выдерживает: ловко перехватывает чужое запястье, больно при этом сжимая, и откидывает в сторону. После чего незамедлительно встаёт и удаляется из помещения, оставив младшего наедине с горьким осадком на душе. Вторая попытка не заставляет себя долго ждать. Это происходит буквально через несколько дней. На этот раз, в общежитии. После очередного завтрака Сокджин остаётся на кухне, чтобы домыть грязную посуду, когда Чонгук вызывается помочь заместо Тэхена, который после долгого нытья о том, что от моющего средства у него портится кожа на руках, радостно вылетел из комнаты, спешно поблагодарив Чонгука за помощь и оставив их наедине. На грязную посуду Чонгуку глубоко плевать: это сразу становится понятно. Он со спины обхватывает Джина за пояс длинными руками, жадно хватаясь ловкими пальцами за футболку, и резко разворачивает его к себе лицом, вжимая спиной в металическую раковину. Мягко гладит по бокам, приподнимает за края светлую футболку и скользит длинными пальцами по рёбрам, очерчивая каждое. Он через силу заставляет себя действовать медленно, осторожно, стараясь не спугнуть. Чертовски хочется прям тут нагнуть Джина и взять его хоть на столе. Резко, жарко, пошло. Но он лишь продвигает ладонь выше, осторожно касаясь чужого соска, сжимая двумя пальцами. Сокджин на секунду сдаётся: протяжно выдыхает, а затем шумно шипит. Ему хорошо. Ему, блять, чертовски хорошо. И он почти готов сдаться, почти готов умолять Чонгука трахнуть его уже наконец, но он не может. Голову вновь заполняют мысли, что «это же Чонгук — твой милый тонсэн. Джин, что же ты творишь?» и Джин ещё не готов послать эти мысли нахуй. Возможно когда-то он засунет это все далеко-далеко в чью-нибудь задницу и сможет без стыда посмотреть на Чонгука, как на потенциальный объект сексуального возбуждения, но не сейчас. Просто, блять, не сейчас. Сейчас он не может. А потому он лишь больно пихает младшего руками в грудь и находит в себе силы, чтобы выдать хриплое «принеси мне, пожалуйста, ту грязную чашку». Чонгуку противно, больно и хочется рыдать от обиды. Ну почему все так? Ну почему же Чонгуку приспичило влюбиться именно в Джина? Был же ещё Тэхен, к примеру, который вечно виснет на Чонгуке и постоянно пристает к нему с тупыми затеями. Он, кажется, без вопросов был готов отдаться Чонгуку. Или не только Чонгуку, хрен его знает. Был ещё Чимин, который лучший друг, собственно, Тэхена. Он к макнэ намного лучше относился. Шоколадки ему, например, в тайне от старших покупал и с хорягой помогал, если все сложно и непонятно было. Хосок был ещё, Намджун и Юнги. Хотя, насчёт последнего брали сомнения. Да и вообще, Чонгук — двадцатилетний взрослый парень, успешный айдол, золотой макнэ. За ним толпы фанаток бегают, каждая вторая из которых готова отдаться хоть на улице. Бери не хочу. Так с какого хера, он пускает слюни и сопли по двадцатипятилетнему парню из его же группы, который, к тому же, взаимностью явно не отвечает? В каком моменте своей жизни Чонгук так проебался? Но, собрав, наконец, всю волю в кулак, он решает предпринять ещё одну попытку. Бог же любит троицу, верно? Может, в этот раз повезёт? На какое-то время Чонгук оставляет Джина в покое. Ближайшую неделю он не трогает его, не пытается «случайно» прикоснуться во время тренировок, не лезет сломя голову помогать на кухне при любом удобном случае, не пожирает взглядом во время вечерних совместных просмотров фильмов. И Джин даже расслабляется на какое-то время. Не шарахается каждый раз, как только в поле зрения попадает младший, не запирается лишний раз в комнате, чтобы избежать любого контакта с макнэ. Жить становится как-то проще. Неужели все становится как раньше? Но это лишь затишка перед бурей. Чонгук выжидает, ищет подходящего момента, наблюдает издалека. И, как только под руку придвинется подходящий момент, наконец нападет. Удобный случай, кстати, не заставил долго себя ждать. Парни уже заканчивали тренировку и половина мемберов уже уехала домой, так что в студии кроме Чонгука и Джина был только Чимин, но он и то уже собирался ехать в общежитие. Когда старший спешно выбежал из комнаты, стараясь не пересекаться взглядом с младшим и создавая вокруг себя ауру полного игнора, Чонгуку все же удалось вылизнуть из просторного помещения студии и стараясь двигаться бесшумно, побежать следом. Передвигаться бесшумно получалось хреново, поэтому Джин, сразу заметивший преследователя, резко свернул в первое попавшееся помещение, которое оказалось тесной гримеркой. Он судорожно пытался захлопнуть защелку в двери, но та резко распахнулась в нескольких сантиметрах от его лица и перед его взглядом предстал взмокший и растрёпанный Чонгук, практически пожиравший его взглядом. Тонсэн двинулся вперёд, продвигаясь ближе и почти вжимая своего хена в стену. — Чонгук, какого хуя ты творишь? — Джин нервно зашипел, отталкивая от себя руками навязчивого младшего. Это, конечно же, на упрямого Чонгука никак не подействовало и в итоге Джин был ещё сильнее зажат между горячим телом и шершавой стеной. — Просто заткнись, хен, — Чонгук прошептал это на самое ухо старшего, не позволительно близко придвинувшись к его лицу. Он слегка наклонился и провёл языком по чувствительной коже на шее и довольно улыбнулся, когда до его слуха дошёл скомканный стон. Он спустился ниже, прикусывая косточку ключицы, а затем мягко зацеловывая укушенное место. Он покрывал поцелуями всю шею, кончиком языка собирая с неё терпкий вкус пота вперемешку с одеколоном. Он бесцеремонно кусал кожу, оставляя на ней яркие метки, будто выжигая своё клеймо. Он нарочно ставил засосы именно в тех местах, которые сложнее всего будет скрыть одеждой. Ему нужно было, чтобы все знали, что Джин принадлежит ему и только ему. Джин нервно выдохнул, когда почувствовал под тонкой тканью своей футболки чужие длинные пальцы. Чонгук оглаживал его спину, царапал ногтями рёбра, рисовал кончиками пальцев какие-то узоры на впалом животе. Это было так душераздирающе неправильно, но так упомрачительно приятно, что отталкивать Чонгука Джину уже совершенно не хотелось. Он лишь опустил руки, обвивая ими чужую шею, спину, все, до чего мог дотянуться, вжимая Гука в себя сильнее, сокращая расстояние между телами до минимума. — Эй, хе-ен, — нежно прошептал куда-то в шею Чонгук, опаляя кожу тяжелым дыханием и одновременно с этим проходясь руками по чужим соскам. Он поднял голову, устремив свой взгляд на старшего и улавливая его мутный потемневший взгляд. Он слегка приподнялся, дотягиваясь до чужих манящих губ, сразу же впиваясь в них до максимума и впихивая в джинов рот свой требовательный язык. Губы Джина сухие и потрескавшиеся, явно сильно обкусанные с небольшими ранками на них, а губы Гука мягкие, почти бархатные и напористые. Они требовательнее вжимаются в Джина, когда тот отчаянно отвечает, сплетаясь с чужим языком своим. Он ведёт им по чужим зубам, кротко проходится по внутренней стороне щёк, прикусывает и легонько посасывает нижнюю губу младшего, беря тем самым инициативу на себя, отчего Чонгук почти готов радостно взвизгнуть, если бы его рот не был сейчас занят. Сквозь поцелуй Чонгук чувствует, как чужая рука ложится на его пах, нагло поглаживая уже очевидный стояк через неудобную ткань джинсовых штанов. Он отчаянно мычит в чужие губы, не осмеливаясь прервать долгожданный поцелуй, когда чужая рука сильнее сжимает его член. Резко прервав поцелуй и успев сделать несколько глотков воздуха, Джин цепко хватается за плечи младшего и меняясь местами, вжимает того в стену. В голове Чонгука на секунду всплывает умная мысль о том, что ситуация явно вышла из-под контроля, но вокалист сразу же посылает ее куда подальше, ну потому что сейчас, когда за его футболку отчаянно хватаются чужие длинные пальцы и его сильнее впечатывают в стену, наваливаясь всем телом так, что лопатки больно выпиваются в жесткий бетон, уже как-то становится плевать на то, что изначально он задумывал. Джин вдруг носом зарывается в чужие волосы, вдыхая родной запах и оказываясь в нескольких миллиметрах от чонгукова лица. Младший нетерпеливо стонет, когда между его ног благосклонно пропихивается чужое колено, задевая возбужденную плоть, и поддаётся бёдрами вперёд, отчаянно трется пахом о чужое бедро. Джин вдруг вновь вцепляется пальцами в чужие плечи, больно стискивая их почти до синяков и повторно разворачивает Чонгука, в этот раз впечатав его в стену почти носом. Чонгук, в принципе, начинает смекать к чему все близится и поняв, что «дело пахнет керосином», пытается выдавить из себя протестующий стон. Но получается как-то хреново, потому что затылка касаются джиновы влажные губы, очерчивая кожу языком. Джин вдруг заводит аккуратные руки ближе к паху и судорожно начинает расстёгивать шринку чонгуковых джинсов. Пальцы дрожат, а Сокджина нервно потряхивает, поэтому он лишь безрезультатно тыкается ладонью в чужой пах, заставляя Чонгука почти что скулить. Он помогает старшему расстегнуть пуговицу и позволяет рвано стянуть с себя штаны вместе с бельём, высвобождая своё возбуждение. Лишь на секунду Чонгука перестают втискивать в стену, потому что Ким отстраняется, чтобы быстро стянуть со столика гримерной первый попавшийся крем. Младший слышит противный звук, выдавливаемого на руку крема и в следующее мгновенье чувствует, как к его проходу притрагивается что-то вязкое и липкое. Он закусывает губу и нервно выдыхает тогда, когда Сокджин осторожно, но нетерпеливо проталкивает в него свой палец, вскоре добавляя и второй. Когда пальцев становится три, Чонгук недовольно шипит от накатывающей боли, но почти сразу же успокаивается, чувствуя мягкое прикосновение чужих губ к своему виску и едва различаемое Джином «все хорошо». Наконец достаточно растянув и дав младшему привыкнуть, Джин стягивает штаны и с себя и тут же приставляет к растянутому проходу свой каменный член. — Ты готов? — лишь может выдавить из себя Джин, находясь уже на пределе возбуждения, но все ещё не переставая заботиться о своём тонсэне, даже, если в следующую секунду он собирается засадить в его задницу свой член по самые помидоры. — Да, давай уже, — услышав это, Джин, наконец, толкается внутрь, обдавая младшего волной непереносимой боли. «Твою мать, и кто же знал, что это так больно?» — единственное о чем, он может думать в этот момент, спешно стирая краешком футболки слезы со своих глаз, так, чтобы старший этого не заметил. — Тебе больно? — Джин полностью остановился, все ещё находясь в Чонгуке и готовый прекратить в любой момент. Ему, пиздец, как хотелось сейчас двигаться с бешеной скоростью, но, если Чонгуку больно, то он лучше прекратит и пойдёт дрочить постаринке в туалет. — Просто продолжай двигаться, — заканчивать, не доведя хена до разрядки, он не был намерен, а потому лишь закусил нижнюю губу, готовясь терпеть. В то время Джин толкнулся ещё раз, медленно входя до упора, а затем ещё раз, с каждым разом нарастая темп. С каждым толчком, что одному, что второму становилось лишь приятнее, а когда Джин начал откровенно вдалбливаться в податливое тело, Чонгук начал издавать громкие хриплые стоны. Не прекращая трахать младшего своим членом, Джин вдруг завёл руку вперёд, хватаясь за чужой стояк и начиная быстро надрачивать, стараясь улавливать единый темп. Он оглаживал пальцами головку, водил ими по всей длине ствола, сжимая в тугой кулак у основания и позволяя Чонгуку нетерпеливо в него толкаться. Первым кончил Джин, больно прикусывая при этом чужое плечо, уверенный в том, что там завтра появится лиловый синяк, и двигая рукой по чужому стояку быстрее, чтобы в скором времени довести до разрядки и младшего, позволяя выплеснуть белесую жидкость прямо в свою ладонь. Он, наконец, вышел из Чонгука, все ещё стоя, облокотившись на него. Они оба стояли молча, мысленно переваривая произошедшее и стремаясь смотреть друг другу в глаза. Первым из ступора вышел Сокджин: он резко вернул свои штаны на нужное место, даже не заботясь о том, что они все перемазаны в смазке, и спешно удалился из помещения, ни сказав младшему не слова и тихонько захлопывая за собой дверь. Чонгук, полностью погруженный в свои мысли, наконец, аккуратно сполз по стенке, усаживаясь на пол и нервно вздыхая. — Значит, вот ты какой: всунул и убежал, — он рвано выдохнул, опуская взгляд куда-то вниз на все ещё валявшиеся на полу штаны, — ну ничего, ты ещё станешь моим, Ким Сокджин.