Особенный

– Ааааа, Чимин-а, какой ты стал мерзкий! – проскрипел Тэхён с задней парты. Чимин показал ему средний палец, остановил кресло Чонгука перед его партой и снял с плеча его рюкзак. Тэхён покачал головой и уткнулся в свою игру на телефоне. Это хорошо, что у Тэхёна короткая память и он не держит зла. Хотя, Чимин тоже смотрел сквозь пальцы на его бесчисленные подставы, а не стоило бы. Короче, они были квиты. Вот уже с неделю всё было нормально. Или даже лучше. Чимин просто не любил вдаваться в детали. Он опять отводил Чонгука в школу и забирал домой. С того дня они потихоньку начали общаться, потому что у Чимина с груди как будто свалилась огромная ледяная глыба. Он чувствовал себя легко и приятно. Чонгук опять стал улыбаться прежней улыбкой. Учителя посматривали на него с уже нескрываемым одобрением. Джин кивал ему с уважением при встрече, а Намджун ухмылялся своей хорошей ухмылкой. Юнги снова сидел вместе с ними за одним столом во время обеда и трепался на большой перемене. Хосок тоже был с ними. Чимин не представлял, что у них двоих поменялось, но решил не встревать. Со стороны казалось, что никакого недоразумения между ними и не было. Разве что, Хосок перестал быть невыносимо шумным, стал заметно тише. Но с другой стороны, Чимин же никому из них тоже ничего не объяснял, верно? И вот всё бы ничего, но… Но уже через полторы недели Чимин стал плохо спать по ночам и ходил по школе злой. Чонгук один раз попытался у него поинтересоваться, в чём дело, но Чимин только рыкнул на него и запретил задавать такие вопросы. Чонгук понятливый, поэтому вопрос больше не поднимался. Зато поднималось давление в крови Чимина практически каждую ночь. Он просыпался весь мокрый, напряжённый, как скрученная пружина, злой. Потом с час пытался мучительно уснуть. Рано он, оказывается, радовался. Теперь ему снился примерно один и тот же сон, из ночи в ночь. Он сидел в каком-то тёмном помещении. Тёмном настолько, что ничего вокруг не было видно; он как будто дрейфовал в этой темноте, только его не качало. Потом прямо напротив него загорался огромный софит, вырывая из черноты полосу света. Туда сразу же проскальзывал Чонгук. Он стоял, опустив голову. Ярко-красный костюм хорошо очерчивал его развитую фигуру. Включалась музыка, знакомая и незнакомая одновременно. Но по первым нотам можно было догадаться, к чему всё это. Чонгук выглядывал из-под чёлки, сверкал совсем не своей, недетской улыбкой и начинал танцевать. Танцевал нерасторопно, как будто у него в распоряжении было всё время в мире. Чуть расставлял ноги, гладил себя по бёдрам, шёл выше, к груди, доходил до шеи, оплетал её пальцами. Запрокидывал голову назад; софит вырисовывал его жадно открытый рот и трепетавшие веки. Поворачивался спиной, опускался вниз, разводя широко колени и крепко сжав щиколотки вместе, резко распрямлялся. Оборачивался, подмигивал, облизывая пересохшие губы. Казалось, что веками в тот момент он высекал искру, которая приземлялась прямо в животе у Чимина. Он танцевал дальше. И всё делалось настолько грациозно, что хотелось выть. Чимин закусывал кулак, когда Чонгук раскачивал бёдрами и опускал взгляд, якобы стыдливо. Потом расстёгивал пуговицы на рубашке, и клин на его груди удлинялся до неприличия; а бёдра всё качались, как будто на мягкой волне. Становилось почти больно. Опять язык скользил по губам, задерживаясь в уголке и исчезая. Взрослая, знающая улыбка расцветала на чуть влажном лице. Глаза, уже немного хмельные, бесстыже следили за реакцией Чимина. Они как будто спрашивали: «Уже хватит? Или продолжить?». А этой грани как будто и не существовало. Опять голова откидывалась назад, но в профиль. Волосы рассыпались, тело шло медленной волной. Каждый прилив этой волны достигал Чимина и затапливал его всё больше и больше. Потом рука вытягивалась в сторону Чимина, пальцы расправлялись просяще, возвращались обратно. Ложились на грудь, текли вниз, к животу, скрывались за бедром. Чимин закидывал ногу на ногу, прикрывал рот ладонью, пытался не давать волю воображению. Ему и без того было слишком плохо. Чонгук подмигивал ему, клал указательный палец в рот, и, уже лицом к нему, толкался бёдрами вперёд, в такт колотившемуся сердцу Чимина. Руки опускались назад, висели беспомощно, а бёдра продолжали толкаться, как будто пытаясь пробить невидимую преграду; голова устало лежала на плече, глаза закрыты, рот приоткрыт. По телу проходила ещё одна волна, но уже напряжённая, ещё более медленная, и Чонгук замирал. Музыка заканчивалась. Чонгук, уже вышедший из образа, но не вошедший в себя, доставал откуда-то из-за лацкана пиджака красное манго. Ухмылялся слишком неприлично и бросал манго Чимину. Чимин ловил его, но в дрожащих руках всегда оказывалось крупное красное яблоко. Обычно на этом месте Чимин и просыпался, всегда в одинаковом состоянии. И больше ему ничего не помогало. Ни он сам, ни старые знакомые женского пола, к которым он бросался почти в отчаянии. Он стучал кулаком по стене, спрашивая у тишины, что он такого плохого сделал в жизни. Он ведь уже попросил прощения, так почему это всё случилось вот так?.. И тогда Чимин понял: нужно просить, чтобы Чонгука отдали на попечение кому-нибудь другому, если он не хочет загреметь в сумасшедший дом в самое ближайшее время.