Особенный

Юнги стоял во дворе и высматривал окна. Хосок, хотя и не говорил никогда, где именно живёт, прятался за занавеской и боязливо следил за ним взглядом. По выражению лица Юнги понять что-то было практически невозможно, поэтому Хосок задвинул тюль обратно. Посмотрел на себя в зеркало, поправил чёлку, одёрнул футболку и пошёл Юнги навстречу. После того разговора они не общались, ни разу. Юнги попросил отсрочку на неопределённый срок, а Хосок, уже тогда весь зарёванный, был согласен на что угодно. Конечно, они пересекались в школе каждый день, но даже не смотрели в сторону друг друга. Точнее, Хосок смотрел на Юнги, а Юнги избегал его взгляда. Иногда Хосоку казалось, что его взгляд для Юнги – зелёная слизь, мерзко сползавшая по его телу. Ему становилось настолько обидно, что несколько раз он подумывал перевестись в другую школу. Но Юнги обещал дать ему ответ. Пока ничего не сказал. Пока Хосок находился в странном подвешенном состоянии, когда вся его жизнь превратилась в одно сплошное ожидание. Он бы с радостью вычёркивал прожитые дни, но не имел представления, сколько красных крестов на календаре отделяют его от решающего дня. И вот, в субботу вечером Юнги в первый раз написал ему и попросил выйти на пару слов. Хосок весь загорелся, засуетился. Не сразу сообразил, что, вполне возможно, его не ждёт ничего хорошего. Но ему так хотелось надеяться! Родители всегда хвалили его за неиссякаемый оптимизм. Он поддался соблазну надежды, стал прихорашиваться. Выскочил во двор, и Юнги заметил его сразу. Подошёл, молча кивнул вместо приветствия. Хосок напрягся, чувствуя, как надежда облетает с него, как старая штукатурка. – Привет, хён, – сказал Хосок в полголоса. – Пойдём в ту сторону, – Юнги кивнул на парк через дорогу. Хосок был согласен на что угодно. Какая-то часть него безумно радовалась, что он опять рядом с Юнги и Юнги с ним разговаривает; а другая часть умирала от страха и пыталась отыскать признаки надвигающейся катастрофы. Хосок повесил голову и поплёлся вслед за Юнги, стараясь не отставать. Он пообещал себе больше не болтать, а дать Юнги шанс высказаться. Он так боялся опять всё испортить. И вроде до признания ему было плохо, а после стало и того хуже. Хосок не знал, куда ему деваться. Он чувствовал себя как на минном поле, где каждый шаг грозил смертоносным взрывом. Хосок тайком покосился на Юнги из-под чёлки. А Юнги такой красивый! Вот весь, нет у него ничего, что не было бы красивым. И походка, и плечи, и шея, и ноги, и запястья, и руки, сейчас спрятанные в карманах, и лицо. Хосок даже не понял, как сильно по нему скучал всё это время. И сейчас эта нехватка Юнги в крови просто захлёстывала его. А плавать Хосок не умел. Ему хотелось броситься ему на шею, как он делал раньше, и чтобы Юнги засмеялся и назвал его дураком. Хосок всегда думал, что «ты дурак, Чон Хосок» на языке Юнги значит «я тебя люблю, Чон Хосок». Но видимо, Хосок всегда немного недопонимал его… И всё равно красивый, вот всё равно! Едва они вошли в парк, как Хосок почувствовал, что его руки что-то коснулось. Он перевёл взгляд вправо – его пальцы соприкасались с пальцами Юнги, очень легко, почти невесомо. Сердце подскочило к горлу, кровь хлынула к щекам и шее. Он посмотрел на Юнги. Но Юнги сам смотрел на него ошарашенно. «Это не он…» Чимин притаился за школьным забором после уроков. Всем, кто задерживал на нём любопытные взгляды, он показывал кулак. В итоге ему пришлось пригнуться и спрятаться за каким-то кустом, который кололся и щекотал нос. Но ему нужно было проследить, куда пойдёт Чонгук и с кем. Стыд его совсем зажрал, не давал спать по ночам нормально, окончательно отбил аппетит. Чимин даже сам стал замечать, как становится тоньше и бледнее. Иногда к нему в голову закрадывалось параноидальное подозрение, что, на самом деле, его снимают для нового типа дорам, которые происходят в реальной жизни. Пару раз он даже пытался отыскать скрытую камеру у себя в комнате. Но, конечно, не находил ничего. Всё это сиденье в кустах было ужасно унизительно и глупо, но выбора совсем не осталось. Наконец, он заметил возню у главного входа в школу – это друзья Чонгука пытались спустить его аккуратно по пандусу. Он улыбался им всё так же болезненно, а эти придурки как будто ничего не понимали и продолжали трепаться хрен знает о чём. Чимин присел ниже, чтобы точно не попасться. Кресло проехало мимо него, выехало за пределы школьной территории. Там, к превеликому удивлению Чимина, Чонгук просто попрощался с друзьями, и они разошлись в разные стороны. Как они могли оставить его одного? Вроде бы ему нельзя ездить по улицам без сопровождения. Всё ещё под впечатлением, Чимин шмыгнул носом, механически попытался ковырнуть застрявшее в зубе яблоко, которое было его завтраком, и бесшумно, отставая на несколько шагов, пошёл вслед за Чонгуком. Чонгук, наудачу, не подозревал ничего. Просто крутил и крутил колёса, рамы которых иногда бросали болезненные блики прямо в глаза Чимину. Но когда Чонгук притормозил у пешеходного перехода, Чимин почувствовал знакомую злость. Как он собирается успеть переехать зебру за тридцать секунд?! Чимин сжал кулак, задумался. Не успел додумать зародившуюся мысль и рванул вперёд. – А ну-ка, – прохрипел он, схватил ручки кресла и покатил Чонгука через дорогу. Тот испугался, резко обернулся назад и вдруг обмяк: – Это ты… Я думал… – Замолчи. Мы дорогу переходим, – перебил его слабый голос Чимин. – Сейчас приедешь домой и там будешь трепаться. – Зачем ты пришёл, хён? – спросил Чонгук не своим голосом. Не звонким до рези в ушах, не до глупости радостным, не вежливым до приторности. Чимину стало не по себе. Кажется, всё это время было хреново не только ему. – Поблагодарить. Я написал контрольную очень хорошо, – ляпнул Чимин. Хотя в классе его чуть не стошнило от отвращения к себе, когда учительница с большим удивлением стала нахваливать его и его работу. Чонгук пожал плечами: – Ничего особенного. – Закрой-ка рот, всё-таки, Чонгук-и. Чимину показалось странным, что он не произносил это имя… а сколько уже времени? – Родаки дома? – Мама, скорее всего, дома. – Гони ключ, я открою сам. Чонгук протянул ему связку ключей. Чимин резко выхватил их из его руки, изо всех сил стараясь не касаться его и не смотреть ему в лицо. В прихожей его накрыло мутное чувство, гораздо сильнее дежавю. Он как будто во второй раз проживал тот день, который старался забыть. Но на этот раз Чонгук больше не просил его ни о чём. Зато Чимин уже знал всё сам. Без лишних разговоров снял обувь, резким движением сдёрнул куртку, запер дверь. К ним никто не вышел, и Чимин немного расслабился. – Мам? – крикнул Чонгук неожиданно громким голосом. – Чонгук-и, ты вернулся уже? – послышалось откуда-то со второго этажа. – Как ты сам зашёл? Она быстро спустилась по лестнице. Чем ближе она подходила, тем больше деревенел Чимин. Особенно от её улыбки, точности такой же, как была у Чонгука, раньше. Чимин поклонился маме, та поздоровалась с ним. – Что же ты не сказал, что приведёшь друга? – Случайно получилось, – Чонгук виновато пожал плечами. – Вы пойдёте к тебе в комнату? Тебя поднять? – Я сам его подниму, – встрял Чимин, чувствуя себя неловко. Мама вопросительно посмотрела на Чонгука, он покивал ей в ответ. – Ну хорошо, мальчики… Тогда я принесу кресло. – Не нужно, я сам, пожалуйста. На последнем слове Чимин чуть не поперхнулся. Ему было противно от самого себя: он как будто пытался подлизываться и прикидываться хорошим мальчиком. Но он не хотел сидеть на жопе, пока мама Чонгука поднимала бы его по лестнице. Он даже не хотел представлять, как она это делает; ведь Чонгук, как оказалось, тот ещё кабан. Мама уступила им дорогу к лестнице. Чимин подкатил кресло к ступенькам и задумался. Повторять сценарий того дня было бы самой тупой стратегией – а вдруг бы у Чонгука опять, чего доброго, встал? Чимин больше ему не доверял. Он наклонился к нему и жестом показал обвить свою шею. Чонгук, старательно отворачивая бледное лицо в другую сторону, сцепил крепкие руки в замок и слегка подтянулся. Чимин перехватил его безжизненные ноги, медленно распрямился, осторожно пошёл вверх. – Тебе не тяжело, Чимин? – спросила мама настороженно. – Всё нормально, – отозвался он уверенно. Тяжёлый вздох Чонгука косо скользнуло по его напрягшейся руке. На этот раз кровать была заправлена, а окна не зашторены. Чимин ссадил Чонгука на покрывало, аккуратно отпустив его ноги, и рванул вниз, чтобы не дать маме шанса перехватить кресло. Она улыбнулась ему. Он неловко потупился, схватил кресло за ручки, поднял его над головой и помчался обратно. Дверь закрылась. Чонгук сидел в кресле, всё ещё отворачиваясь; Чимин стоял напротив него и задыхался от колотившегося в груди сердца. Чонгук, понятное дело, ждал, что ему что-то объяснят, а вот Чимин…. Его задача была совсем другая, слишком сложная. Он пытался собраться, как-то переступить через себя и свои принципы. Напомнить себе, как его сжирает стыд и что даже яблоки теперь почти не лезут в глотку. Чимин тяжело сглотнул. – Что ты делаешь? – испуганно прошептал Чонгук, широко раскрыв глаза. Чимин посмотрел на него снизу вверх. Отсюда Чонгук выглядел иначе. Казался больше. Наверняка, он был высоким, просто в кресле это незаметно. Но само кресло не выглядело таким огромным и квадратным, как обычно. Оно как-то и не замечалось вовсе. Оставался только сам Чонгук, его круглые от удивления глаза, бледные приоткрытые губы, сжатые на коленях кулаки. Отсюда его хотелось… уважать, что ли. – Прости меня, Чон Чонгук, – выдохнул Чимин и почти коснулся носом пола. В голове совсем плыло. Он больше ничего не соображал, а делал так, как надо. – Не надо, вставай… вставай, пожалуйста, хён… Чимин медленно распрямился. Голова слабо кружилась, в желудке кружилась тошнота. Он вяло улыбнулся Чонгуку и сказал негромко: – Теперь я буду тебе хорошим хёном.