Венера не начинает, но выигрывает

      «Это чудовищно! Это просто возмутительно! Вовлекать несчастную девушку в такое чудовищное преступление! Не понимаю, почему мы ещё здесь. Амадеус, мы немедленно должны это предотвратить!»       «Так предотвратили уже, – отозвался граф, наблюдая за своим не в меру разошедшимся возлюбленным. Людвиг, пылающий праведным гневом, был особенно прекрасен. Гордый разворот плеч, трепещущие тонкие ноздри, яростно блестящие глаза… А губы! О, этот их изгиб. Укусить бы… – Не шуми, Люци. У нас есть план, так что давай слушать оперу. Если все силы уйдут на спор, то, боюсь, у нас ничего не выйдет».       Людвиг притих. Он уставился на сцену, где как раз появился балет, но вряд ли его действительно привлекло происходящее. Он смотрел на изящные юные тела танцоров как на выставленные в витрине манекены – без интереса. Странно! Оргия в царстве Венеры не должна быть такой уж скучной сценой; что же, он на всё насмотрелся, ещё пока был королём? Или ему в частном порядке ставили какую-то особую версию? Чёрта с два, это Людвиг, нет-нет-нет; Амадеус встряхнулся и нервно прищёлкнул пальцами, прогоняя дурные мысли. Значит, дело не в этом. Значит, обиделся… но на что?       Щебечущие волны тревоги рядом стихли: Альфред договорился с профессором… и попал в руки Герберта, которому не сиделось спокойно рядом с ним. Что ж, хоть у кого-то всё в порядке… даже слишком.       «Герберт! – Амадеус возмутился. – Не егозись: ты нам мешаешь».       Хотя кому это «нам»? Людвиг, судя по всему, думал о чём-то своём.       И не торопился посвящать его в свои мысли. Проклятье, но почему? Чем можно было заслужить такую немилость? Сказать, что у них есть план? Но он же согласился слушаться, разве нет? Он принял участие! Тогда в чём дело? Он что-то не так понял?       «Люци? Послушай, когда я говорил не шуметь, я не имел в виду...»       «Ты просто хочешь убрать её оттуда».       «Кого? И откуда?» – Амадеус растерялся. Да, он, конечно, читал мысли… но не настолько же!       «Фройляйн Шагал, – пояснил Людвиг. – Подальше от этого убийства».       Амадеус взглянул на него. Это что, ревность? Ну и ну! Вроде и поводов не было… но тут, как говорится, было бы желание. До определённой степени такое даже лестно.       «Не волнуйся: я просто занимаюсь сводничеством, – он пожал плечами. – Помогаю влюблённым… не уверен, правда, что двум, но как минимум одному – это уж точно».       «Да, в самом деле. Не сомневаюсь, они будут счастливы. Подальше отсюда».       Что это значит? Амадеус посмотрел на него опять. Людвиг смотрел на сцену. И в голове у него творилось просто чёрт знает что. Амадеус чувствовал. Это набирало обороты!       «Что значит подальше? – спросил он. – Люци?»       Людвиг не ответил. Он не слышал музыки, не замечал балета – мысль завладела им… и что хуже всего, Амадеус даже не мог сказать, какая. Он не уследил за Людвигом, он упустил её! И теперь… что будет?       «Договори, прошу тебя!» – попытался снова воззвать он. Людвиг слегка постучал пальцами по парапету. Ему было горько, он чувствовал себя так, словно наглотался невообразимой гадости и мучился изжогой… но его мысли оставались скрытыми слишком глубоко, и эта скрытность действительно начинала сводить с ума. Виттельсбахи! Кто ещё способен так мыслить? Никто!       «Я понимаю, жизнь одного ничем не примечательного смертного почти ничего не стоит, – отозвался Людвиг бесцветно и равнодушно. – Это законы Тьмы, я смирился с ними… раз уж согласился последовать за тобой. Но я по-прежнему решаю, в чём мне принимать участие… или у меня нет на это права?»       «У тебя есть все права, – Амадеус чувствовал себя окончательно сбитым с толку, – но я по-прежнему не понимаю: что случилось, Люци? От чего ты отказываешься, что ты хочешь решать? Объясни!»       Людвиг взглянул на него – внимательными, серьёзными глазами:       «От участия в убийстве».       «Что?..»       «Я отказываюсь!» – Людвиг поднялся и, даже не взглянув на сцену, вышел из ложи.       Граф остался сидеть в кресле. Нет, это что сейчас такое было?!       «Papa…» – робко начал Герберт.       «Сидеть! – граф поднялся с места. – Сейчас я его… ну я ему!..»       Он бросился за Людвигом. Так, куда… Но едва он отодвинул портьеру, за которой скрывалась аванложа, как всё и выяснилось. Людвиг не ушёл далеко. Он сидел, зажмурившись, на диване; плотно сжатые губы его дрожали – бывший король Баварии из последних сил сдерживал несчастные, горькие слёзы. Амадеус всплеснул руками. Ах ты!       Какое счастье, что у него уже есть один чувствительный взрослый ребёнок!       – Люци! – он подсел к Людвигу, на ходу доставая из кармана платок. Людвиг дёрнулся как ужаленный. – Тише, тише! Ну всё, – Амадеус обнял его. – Чего ты навыдумывал? Какое ещё… – он понизил голос до шёпота: – Какое ещё убийство?       Людвиг глянул на него сверху вниз. Ещё только почувствовав, что больше не в одиночестве, подобрался он мгновенно; но глаза всё равно были на мокром месте.       – Навыдумывал?! – спросил он отчётливо. – Нет, ты… я всегда знал, что ты циничен, но…       – Это не цинизм, – перебил его Амадеус. – Это дурное настроение. Циники, чтобы ты знал, Люци, сердечные импотенты: не могут они любить, им нечем. А я тебя люблю – вот я, посмотри. И про убийство я не понимаю. Кто кого убивает?       – Но графиня Батори…       – Да? Кто это ей разрешил?       – Но…       – Люци! Мы не трогаем невинных, – Амадеус вздохнул и устроился поудобнее. – Даже если они нам не нравятся и в целом действуют на нервы. Новичку убийство может сойти с рук – если это был несчастный случай… новичка попробуй останови! Взбесившихся лошадей легче остановить, поверь мне. Или поезд. Так что смотри: фройляйн Шагал – новичок. А наша дорогая графиня даже мне годится в бабушки! Улавливаешь мысль?       – Кажется, да, но… в бабушки?!       – Она сильно старше меня. Старше, старше, – граф похлопал его по колену. – Просто я сильнее, чем она, – и, смею заверить тебя, умнее. Наверное, ненамного, правда, иначе давно бы уже отправил к дьяволу всех этих душевнобольных. Но они дороги мне. Я за них переживаю… Я вообще сентиментален, если ты заметил, и, как и ты, хочу изменить мир.       – Погрузить его во тьму, – прошептал Людвиг.       – А! Говоришь как наш дорогой профессор, – Амадеус отмахнулся. – Он просто ещё не понял, но ты… ты же философ, Люци! Впрочем, ты тоже ещё очень молод; благо, впереди у нас столько времени, сколько нужно. Конечно, если ты захочешь.       Он искоса взглянул на Людвига: тот, кажется, не верил… не мог поверить себе. Не мог поверить своему облегчению. Вне себя от этого чувства, он спросил:       – Так мы… то есть они… я имею в виду, никто никого не убивает? Ты не закрываешь глаза на это?       – Люци! – вздохнул Амадеус. – Пойми: если бездумно закрывать глаза на всё на свете, однажды рискуешь закрыть их навсегда. Преждевременно! А я не тороплюсь. И у нас есть правила. Тот, кто их нарушает, подвергает угрозе существование остальных. Закон – это не какая-то прихоть! Закон – это защита. Ни для чего другого он нам не нужен: мы же не смертные.       Людвиг задумался.       – Никогда этого от тебя не слышал, – промолвил он медленно. – Я думал, что вопросы жизни и смерти… но позволь, выходит, что ты не смог остановить меня? Я имею в виду, тогда, в Зальцбурге… ты знаешь, когда это было.       Амадеус вздохнул. Сколько же ему будет аукаться тогдашняя неудача? Ну ладно. Придётся расставить все точки над i.       – Конечно не смог, – сказал он. – Ты же мне череп раскроил. Не помнишь? (Людвиг уставился на него во все глаза.) Тебя даже Герберт с тех пор побаивается! Он меня нашёл – в таком был состоянии, бедняга… я ещё в чувства его привёл и только тогда за тобой побежал. Одним словом, когда я тебя нашёл, всё уже случилось – осталось только тебя упаковать, потому что иначе мы бы тебя в замок не увезли, а спятивший вампир в чужих землях – это очень плохо, Люци. Кровь новичкам надо давать очень осторожно: обращение и так в голову бьёт, а тут ещё и кровь… С Альфредом хорошо получилось: он Герберту согласие дал и всего себя доверил. Как новорожденное дитя. Это важное условие; без него обращение – огромный риск…       – И я не выполнил его? – спросил Людвиг.       Он был встревожен. Амадеус окинул его взглядом. Ах, мой милый Августин, всё прошло…       Всё. Кроме одного чувства.       – Да, – ответил он. – Ты и не мог. И я об этом знал, так что не вздумай винить себя в чём бы то ни было. Подсвечник по голове мне пришёлся совершенно заслуженно: я могу брюзжать и ворчать сколько угодно, но на самом деле в глубине души я до сих пор не понимаю, как тебе удалось простить меня за такое своё обращение.       Людвиг ответил смехом.       – Не понимаешь?! – воскликнул он. – Ты… нет, Герберт был прав, говоря о тебе: ты необыкновенный. Учти, что это я тебе говорю… – он вздохнул и сложил руки на коленях. – Что нам теперь делать? Вернуться в зал? Мы пропустим дуэт, а… ты ведь прежде не смотрел этой оперы? Прости, я всегда понимаю всё по-своему, я не должен был делать таких поспешных выводов… я слишком привык не доверять, – он вздохнул ещё печальнее. Граф коснулся его руки:       – Люци…       Людвиг взглянул на него. Его большие тревожные синие глаза до того притягивали взор, что Амадеус даже позабыл, о чём хотел сказать.       – Да… к чёрту дуэт! – выдохнул он наконец. – Должен признаться тебе, меня просто бесит меццо-сопрано.       – Правда? – слабо переспросил Людвиг, подаваясь назад. – Я думал, ты любишь оперу…       Он прикрыл глаза, когда граф положил руку ему на колено. Его охватила неудержимая слабая дрожь. Граф усмехнулся, обещая себе, что сегодня соблазнит его по-настоящему, а не так, как месяц назад… на скорую руку.       – Целоваться, пока другие смотрят оперу, я люблю намного больше, – сказал он. – На спектакль можно прийти снова, но многое другое повторить действительно никак нельзя.       Людвиг зажмурился, слушая его. Он держал себя в руках и где-то в глубине души ему действительно было страшно совершить что-то непростительное, непристойное… такое, что опозорит его навсегда. Сейчас граф понимал его эмоции так хорошо, что сам себе удивлялся. Где всё это было раньше?       – Не бойся, – шепнул он, касаясь губами шеи Людвига прямо над краем воротничка – и чувствуя, как, целиком повинуясь его воле, с тихим стоном запрокидывает свою непокорную, упрямую голову бывший король Баварии.       Чёрт возьми! Амадеус прижал его к себе. Оно того стоило. Если Люци привыкнет доверять ему, если позволит себе ничего больше не бояться с ним рядом, это будет стоить всего.       Удар подсвечником по голове! Подумаешь. Как будто в тот момент, когда это случилось, он ещё не потерял голову и сам себе в этом не признался. Как будто в тот момент, когда это случилось, ему не нужен был хороший удар, чтобы отрезвить его.       Как будто без этого удара он понял бы, на что способен. Или – ещё хотя бы раз! – удивился бы себе. Разве, прожив столько лет, он ещё не испытал всего?       Впрочем, Людвиг, как это ни парадоксально, думал о себе то же самое. К счастью, это было давно, и теперь в его голове творилось совершенно другое. Он хотел поцелуев – но их одних ему было мало; ему нужны были прикосновения, объятья, поглаживания… да, особенно вот они. Амадеус накрыл ладонью заметную выпуклость у него под брюками; Людвиг часто задышал, прерывая поцелуй, и замер, словно бессилие сковало его. Он не мог сказать «да» – и боялся сказать «нет», как будто это могло всё испортить. Опять двадцать пять! Амадеус терпеливо вздохнул.       Нет уж. Танцевать на граблях он не будет!       Он отстранился – отдышаться. Людвиг рядом шевельнулся и изумлённо взглянул на него: что случилось? Вернее, почему ничего не случилось? Как это так?       – А вот так. Зажрался, – ворчливо пояснил Амадеус, стараясь обмахнуться рукой. Чертовски жарко! – Самый красивый мужчина – королевских кровей, между прочим! – через себя готов переступить, лишь бы угодить моей извращённой натуре, а я нос ворочу. Не хочу, видишь ли, снова оказаться в той точке, откуда у нас начинаются все проблемы! Решил запастись терпением. Чем не дурак? Дурак! Кретин влюблённый… нет, всё-таки предложу профессору создать тайное общество – чем чёрт не шутит? Вдвоём уже веселее – вдруг ещё кто присоединится.       – Амадеус! – только и смог вымолвить изумлённый Людвиг, пытаясь вникнуть в его речи.       – Не хочу торопиться, – граф поднялся с места и прошёлся туда-сюда по аванложе. – Я понял, в чём наша беда! Вернее, с чего она началась, – он вернулся к Людвигу. – Я не дал тебе времени, чтобы принять саму мысль об обращении, – заговорил он, взяв его за руки. – Да, это растянулось бы на годы. Возможно, тебе было бы лет шестьдесят. Или больше. И что же из этого? Наш профессор восьмой десяток разменял – это что, проблема? Чёрта с два! А дальше больше… нет, – он жестом остановил Людвига, – дослушай меня. Дальше – месяц назад… ты помнишь, что было месяц назад. Как я себя повёл? Не оправдывай меня, не надо. Не заслуживаю я оправданий.       – Но не случилось ничего непоправимого! – воскликнул Людвиг. – И ужасного тоже. Напротив, ты… возможно, я бы никогда не решился. Возможно, я предпочёл бы обращению смерть – я думал об этом! Кроме того, мог бы произойти какой-нибудь несчастный случай… что, если бы до того, как принять решение, я бы оказался мёртв?       – Не проблема! – граф отмахнулся. – Большие сложности, конечно, и никто не гарантирует удачный исход… ну ладно, – он вздохнул. – Но месяц назад-то что с тобой могло случиться? Попал бы под другого вампира?       – Амадеус! – Людвиг возмутился. – Шутить такими вещами… это не смешно!       – Да уж, не смешно, – граф кивнул. – Себе я бы сгрыз все локти, а ему свернул бы шею… в этом вопросе я такой же, как Герберт, только у меня удар сильнее. Дети, знаешь ли, в родителей… только ему больше повезло: он послушный, и шила в одном месте у него никогда не было. Это я всё к чему: пусть терпение не мой конёк – я могу выжидать, но это совсем другое дело, – я не хочу, чтобы моя несдержанность снова разделила нас, и в этот раз боюсь, что навсегда. Если сомневаешься – пошли меня к чёрту, я не обижусь, только не потакай мне! Не переступай через себя – это не сблизит нас, ты слишком гордый и упрямый, я просто тебя потеряю. Правда в том, что на самом деле ты несгибаемый – только сложно сказать, в какую сторону ты разогнёшься, уступив слишком много один-единственный раз. Хорошо, если в мою: подсвечник – это не страшно. Плохо, что скорее всего ты набросишься на самого себя, потому что ты сам – единственный, кого тебе на самом деле не жалко. Этого я не хочу!       – Я сам… – Людвиг задумался. – Странно: ты первый, кто просит меня проявить дурной характер, хотя, вероятно, ты прав, и лучше я несколько раз пошлю тебя к чёрту, чем выплесну всё, что накипело… неужели я правда могу быть настолько ужасен, что даже Герберт боится меня? – спросил он с горечью. – Я думал, что мы друзья… разве можно бояться своих друзей?       – Не друзей – неуравновешенных друзей с тяжёлыми тупыми предметами, – Амадеус украдкой поморщился: теменная кость, раздробленная двадцать семь лет назад, давала знать о себе. – И да: несмотря ни на что он всё равно тебя любит. Он не переставал… как и я. И не думай, что перестанет.       – А ещё говорят, что любовь светлое чувство, – Людвиг посмотрел в сторону выхода в ложу – и зрительного зала, и сцены, стало быть. Взвизгнуло меццо-сопрано: на Тангейзера напустилась разгневанная Венера… Амадеус поморщился. Впрочем, Людвиг поморщился вместе с ним. – Что-то уже и мне не хочется выходить, – сказал он. – На самом деле – я тебе признаюсь – я тоже не так уж влюблён в это место. И в меццо… мне больше по душе, когда Венеру поёт сопрано: оно так и задумано. – Он вздохнул. – Послушай, а что стало с той статуей Венеры… с домом в Зальцбурге?       Ох! Амадеус замер. Не самое уместное любопытство! И почему теперь?       – Не возражаешь, если я расскажу тебе в отеле? – спросил он.       – В отеле? – Людвиг удивился. – Впрочем, ты прав: дуэт сейчас закончится, нам пора идти, – он поднялся – настороженный, собранный и очень красивый. Амадеус залюбовался им – самым недосягаемым мужчиной в своей жизни. И после неё, разумеется.       Впрочем, когда он искал лёгких путей?       – Ну если ты так говоришь… – он тоже поднялся. – После тебя, Люци, – он отодвинул портьеру. – Хочу взглянуть на тебя, не откажи мне в этом.       – Только не говори, что я должен послать тебя к чёрту! – взглянул на него Людвиг. – Я этого не хочу.       И первым шагнул в ложу.       Амадеус вздохнул, глядя ему вслед. Горделивая осанка, широкие плечи… задница, достойная трона. И длинные ноги. Сказочное величество! Кого угодно в могилу вгонит.       Особенно того, кто с завидным упорством, похоже, роет яму сам себе. В очередной раз.       Как будто двадцать семь лет назад не хватило.