Развивая в тебе Стокгольмский синдром

      Милый Билл, который спокойно ходил по родному городу, гулял с друзьями, а чаще всего был с семьёй, расстался с девушкой. Как удачно, иначе пришлось бы её ликвидировать. Да, трудно будет выследить… Ха, как же… Да завалить такого парня, почти два метра ростом…       Его старший брат Александр был чуть выше своего младшего. Семь братьев, и такие разные, лишь слегка похожие друг на друга. Мне казалось, что Александр и Вальтер были схожи с Биллом больше остальных.        Нужен был план. Я не могла и не хотела продолжать это бессмысленное сталкерство. Это было похоже на зуд на коже, когда раздираешь её и доходишь до мяса, становится невыносимо, и мысли, что дойдёшь до костей.       Я знала каждое место, куда он ходил, всё выверяла и выслеживала и не скажу, что это было просто.       Много записей и фото, даты, бесчисленные исписанные блокноты.       Вначале мне нравился Александр, но всему виной мерзкие журналюги, которые окрестили его ветреным. Меня оттолкнуло это. Я была совсем «зелёной», поверив чужим словам.       А потом появился Билл. И всё… Как же мне поймать тебя, мой милый Билл? Как же? Когда и где?.. И вот удача.       Я устроилась в тот бар. Ты часто приходил туда. Я знала, вы с братьями любили там сидеть, особенно Александр, который иногда приходил посмотреть футбольные матчи.       В тот вечер ты был один. Билли, мой красавчик, мой застенчивый и кроткий. Но вот капля алкоголя, и ты пускаешься в показуху. Все эти фото, где ты облизываешь чей-то живот или имитируешь куни, ведёшь себя глупо, но это не способно оттолкнуть меня от тебя…

***

      Тот страх во мне, боязнь личного контакта, неудачи, что я тебе не понравлюсь. Лишний раз я старалась не смотреть в твоё лицо. Быть отвергнутой я боялась больше всего, боялась сделать глупый шаг и встретить твою незаинтересованность, поражение, боль, отчаяние…       Вот ты пьёшь уже третью бутылку, в которую я наконец-то кое-что подсыпала. Ты отрубаешься, сладко уснув на барной стойке. Я в спешке закрываю бар.       Дальше всё сложнее, но оно стоит приложенных усилий: я училась вязать узлы, тренировалась, чтобы суметь оттащить твоё бесчувственное тело, связать тебе руки и ноги, потом шёлковой лентой завязать глаза и рот… О, я не хочу закрывать твой ротик, но так нужно, пока я не вывезу тебя далеко в глушь, в мой домик в лесу с подвалом, оборудованным для тебя.       В подвале всё подготовлено специально для тебя: только нужные вещи и санузел, ничего лишнего.       Прогулки, еда — всё распланировано и продумано. Как я начну и как мы закончим, если ты не полюбишь меня.

***

Подвал

      Твоё пробуждение. О, я вся дрожу, когда ты садишься и пытаешься понять, почему, что… Это так волнительно, словно раскрывать подарок на Рождество.       Глаза и рот закрыты, ты ёрзаешь, пытаясь освободиться, но тебе не выбраться из этих пут. Ты долго дёргаешься, но потом понимаешь, что ничего не выйдет. Ты бессильно лежишь на боку, твои руки связаны за спиной, и вот, уставший, надёргавшись вдоволь, тяжело дышишь, твои ноздри вздымаются. Я смотрю на тебя и думаю, какой же ты красивый даже в таком виде, связанный и такой беспомощный.       Всё это время я была с тобой, вела себя тихо, чтобы ты думал, что один в помещении. Спустя какое-то время ты пытаешься сесть, хотя больше хотел бы пройтись, но это тебе не удастся из-за связанных голеней и коленей. Мне не жалко для тебя своих верёвок, но я предпочла бы видеть эти ленты на твоём обнаженном теле.       Да, я знаю, первое время тебе придётся побыть опутанным. После я перейду на более удобные ограничители — они не будут оставлять следов — но ты их ещё не заслужил. Да, я должна быть с тобой нежнее, но пока ты останешься в моих твёрдых верёвках. Через ткань одежды они натирают не так уж сильно, да и ты большой мальчик, потерпишь. Любовь жестока.       В первый день с тобой я решаю не торопиться, но, видимо, тебе сильно поплохело. Приходится снять кляп, и тебя тут же тошнит. Проблевавшись, ты начинаешь задавать вопросы: где ты, кто я, что мне нужно и всё, как в тех глупых фильмах. Да, похищенные обычно не блестят изобретательностью вопросов, и ты туда же. Ты говоришь, что если я тебя отпущу, то никому не заявишь, а потом начинаешь звать на помощь, надрываешь горло. Я, конечно, не хочу, чтобы ты осип, но тебе нужно выплеснуть злость.       Тебе страшно, ты плачешь. Не знаю, что ты себе навыдумывал. Мне хочется тебя успокоить, но для этого ещё слишком рано.       …Хорошо, что пол с подогревом. Несколько дней ты побудешь так.       За три дня ты посадил голос. Как бы ты ни старался кричать, снаружи и даже внутри дома ничего не слышно. Этот домик построил мой дедушка, оставив его мне в наследство. Он многому меня научил: узлам, охоте и всему, что бы пригодилась, чтобы выжить в любом месте.       Ты часто пытаешься со мной говорить, умоляешь, упрашиваешь, угрожаешь. Чтобы ты лишний раз не напрягал больное горло, я решаю вновь наградить тебя кляпом, ведь ты делаешь себе хуже. Я кормлю тебя и помогаю справиться с туалетом, не позволяя себе трогать твои половые органы.       После нескольких дней вкалываю тебе транквилизатор и меняю положение твоих рук. Теперь они сложены как у душевнобольного в смирительной рубашке. Ноги связаны на голенях, двигаться стало проще.       Неделя пролетела незаметно, ты даже немного привык. Но иногда дрожишь и говоришь, что хочешь домой. Тебе понадобилось больше времени, чтобы понять: кричать не стоит, тебе это не поможет. Или ты просто ждёшь, что я заговорю с тобой? Но я ещё не готова.       Иногда ты прислушиваешься, даже принюхиваешься. Понимаю, интересно, кто твой похититель. В случаях похищения жертва должна по максимуму узнать о тех, кто её удерживает: запах, звук, любая мелочь необходима для опознания.       Так продолжается каждый день. Ты просыпаешься, садишься, я кормлю тебя. Ты настаиваешь на том, что можешь есть сам, но я не поддаюсь. Неужели ты думаешь, что я настолько глупа, Билли? Спустя неделю ты даже сам справляешь нужду, хоть и приходится тебя подталкивать.       Неделя, и ещё неделя. Медленно, но верно ты понемногу успокаиваешься. Ты обещаешь, что больше не будешь кричать, но я и так не собираюсь тебе вредить, иначе кляп всегда был бы на месте. Ты делишься теориями. Первая, о которой ты мне говоришь — что-то о продаже на органы, потом о выкупе. Хочешь знать, какая из них верна. Билл, ты даже не догадываешься, как сильно ты ошибаешься. Но я ничего не говорю, тишина — вот мой ответ.       Ближе к концу месяца он становится совсем малым дитём: плачет, истерит. Его можно понять, ведь он никого не видит и не сможет описать даже голоса. Глупые уговоры.       Так невероятно хочется дотронуться, но я сдержана. Месяц испытания, так надо. Тот, кто ждёт, получает награду. Не в моей натуре спешить и накидываться на желаемое. Не спеша, медленно, не торопясь.

Ведь я безумно влюблена. Я, не отрываясь, смотрю на тебя, Я часто прикасаюсь к тебе В своём воображении. И произношу твоё имя несколько раз подряд. Наверное, это смешно с моей стороны — пытаться объяснить, Что я чувствую. Во всем виновато моё безумие. Мне не понятно, как это происходит, Но только ты способен делать со мной такое. Я схожу с ума, Любовь сводит меня с ума.

***

      Прошёл месяц. О, какой был кипиш. Да, на протяжении этого месяца был невероятный ажиотаж: тебя искала полиция, детективы, СМИ, твои родственники и волонтёры, все как на иголках. Но я никому тебя не отдам. Пусть опустятся хоть в ад, пусть только приблизятся на шаг к нам двоим, и я убью тебя, а потом себя. Я, правда, хотела бы, чтобы мы умерли одновременно, но так не выйдет.       Хочу удостовериться, что ты мёртв, и в последний раз поцеловать твои пухлые губки, пока они ещё тёплые. Потом я убью и себя выстрелом в голову. Тебя, конечно, не настигнет пуля, нет. Для тебя я выбрала кое-что другое: задушить тебя своими руками, целуя каждый раз и шепча, что люблю. И слёзы будут катиться градом по моим щекам, мой милый Билл.       Воспалённое безумие порождает в голове мысли, планы, глупости.       Я продолжала работать в баре, иначе было бы слишком подозрительно, если бы я исчезла сразу после пропажи Билла.       Целый месяц я думала, сколько же времени нужно, чтобы все поутихло. Столько нервозности, шума и напряжения. Каждый день в баре напоминал минное поле, гнетущая атмосфера давила и не на одну меня. В баре много кто знал Скарсгардов, многие были также взволнованы и напряжены. Кое-кто даже взял отпуск, а я попросилась на некоторые заменённые дни, потому что у меня была ещё работа.       Я жила с мамой, которая, разумеется, не знала ничего о домике в лесу. Это имущество было в секрете ещё до смерти дедушки, а, когда я надолго пропадала, мать ничего мне не говорила — привыкла, что я люблю путешествовать, ведь я возвращалась, а этого было достаточно для её спокойствия.

***

      Новый месяц начинается с того, что я включаю классику. Музыка — это что-то новое. Он радуется, ведь гнетущая тишина сводит с ума.       Теперь я могу не надевать перчатки и массивную одежду, нужную для маскировки женской фигуры.       Пришло время искупаться. Он лежит на кровати и, услышав шум воды, немного пугается. Я тихо хмыкаю, и плеск заглушает звук. Когда в ванне набирается достаточно воды, я беру его за локоть и веду в её сторону. Сначала он не хочет идти, противится, но потом сдаётся. Оказавшись возле ванны, я снимаю с него одежду. От той, что была на нём в первый день похищения, я давно избавилась.       Он вздрагивает от прикосновений моих рук к его телу, на нём нет нижнего белья. Я помогаю ему сесть, дотрагиваясь до груди, плеч.       Он облокачивается на бортик ванны, затем его ноги погружаются в воду, и вот он полностью погружается в тёплую жидкость.       Я начинаю протирать его тело, и вот он, наконец, говорит, что у меня очень нежные руки. Я намыливаю его спину, ноги, руки и грудь, но вдруг он внезапно погружается с головой в воду, интенсивно поворачивая шею в сторону. Повязка на глазах намокла, я моментально поняла, что он делает.       Он выныривает, а повязка, закрывавшая глаза, скашивается вниз. Я еле успеваю закрыть его лицо ладонями, проклиная себя. «Чёрт! — лились потоки моей мысленной ругани. — Он бы и так ничего не увидел, я давно держу его без света, его глазам нужно было бы время, чтобы привыкнуть к яркому освещению и сфокусировать зрение!»       Я шепчу ругательства, а он, улыбаясь, изрекает:       — Ты девушка, — он говорит со мной так, словно я не соучастница всего этого, что меня не упрячут за решётку, раз заставляют за ним ухаживать.       Всё-таки Билл — большой фантазер и болтун, но это меня не отталкивает, только делает его очаровательнее в моих глазах. Наивный.       После водных процедур я накладываю на его глаза ватные спонжи и закрепляю пластырями, чтобы впредь он не смог учудить подобное. Вот же изворотливый хитрец.       Я спускаю воду и накрываю тело парня полотенцем. Он сидит, не в силах самостоятельно подняться. Я помогаю ему встать, вытираю тело, старательно избегая контакта с его гениталиями. Он смущается ещё сильнее, узнав, что я девушка.       Одеваю его в чистую одежду. Пахнет лимоном. Он ведёт себя покорно, не дёргается и даже пытается мне помочь. Думает, что я тоже жертва, и мне льстит его представление обо мне.       Я брею его мордашку и расчёсываю отросшие за два месяц волосы, пока он сидит на кровати.       Билл внимательно прислушивается, стараясь уловить хотя бы моё дыхание, а затем произносит:       — Может, ты не слышишь меня? Или ты немая? Тогда всё понятно, эти гады нашли идеальную заложницу, которая ничего не скажет и не услышит.       Его фантазии всё интереснее и интереснее. Что ещё он выдумает?

***

Идёт третий месяц.

      Можно сказать, что каждый день доведён до автоматизма. Он сам знает, как перемещаться по комнате и куда идти, мне больше не нужно сопровождать его или подталкивать.       Он часто ведёт со мной разговоры, но я молчу. Он знает, когда я с ним, а если сомневается, то просит воды, просит почесать его плечо или прислушивается к моему дыханию. Забавно.       Третий месяц летит быстрее, чем остальные, но я приболела. Пришлось шесть дней лежать дома у матери, и это было ужасно. Я могла бы переболеть в одном доме с Биллом, но не хватало ещё, чтобы он заразился. Время без него казалось вечностью. Да, он бы не умер, может справлять нужду самостоятельно, знал, где находится кран с водой, чтобы напиться.       Через неделю мне, наконец, удаётся выскользнуть из дома, мой разум бушует. Я боюсь, что он смог извернуться и выбраться, тогда мне конец. Придётся покончить с собой. Когда копы узнают, чей это дом, сразу станет все понятно. Это было бы слишком.       И вот я спускаюсь в подвал, тихо и медленно. Мои руки трясутся, я боюсь не найти его там. Но просыпается логика, и страх отступает — замки на месте. Но вдруг он удушился? Да мало ли что могло случиться!       Я опускаюсь и вижу, как он лежит на боку. Билл подрывается и резко садится в кровати, услышав моё тяжелое дыхание. Он улыбается, и я, не выдержав, кидаюсь к парню и попадаю в крепкие объятия связанных рук. Вовремя опомнившись, отпрыгиваю от него, не скрывающего радости.       — С тобой всё хорошо! Я думал, что тебя убили или, может, решили меня замуровать. С тобой всё в порядке, ты здорова?       Он встаёт и смешно прыгает в мою сторону на звук прерывистого дыхания. Наклоняется вперёд, пытаясь понять, где точно я нахожусь. Я закрываю лицо руками и громко вздыхаю. Билл приближается, и его грудь оказывается точно на уровне моей головы.       О нет, не нужно, я не выдержу этого, я слишком часто повторяю себе, что у нас и так достаточно времени для сближения, но сейчас мне так хочется обнимать и целовать тебя. Из последних сил я сдерживаюсь.       Моя голова прислоняется к его груди. Он опускает свою голову на мою и пытается меня успокоить.       — Ну, ну, они ничего тебе не сделали. Ты переживала за меня? Я рад, что ты думала обо мне. Я ведь даже не знаю твоего имени.       Он кладёт свою голову на моё плечо, и я таю, плавлюсь, как воск. Кажется, что ничего особенного не происходит, но от таких простых жестов мне становится так хорошо. И больно. Ведь когда ты всё узнаешь, никогда не сделаешь этого снова. И я отстраняюсь.

***

Четвёртый месяц.

      Я на смене в баре, когда в помещение заходят братья Билла — Сэм, Густаф и Александр. Они занимают столик и заказывают напитки. Стараюсь не смотреть на них слишком часто, оживлённо занимаюсь своими рабочими делами, чтобы не расслабляться.       Когда я вижу хоть одного из Скарсгардов, меня накрывает напряжение. Искренне надеюсь, что они не замечают мою напускную непринуждённость. Мой холод, задумчивость и тихое поведение слишком выделяются на фоне кокетливых официанток и обычных барменов.       Мои короткие светлые волосы всегда взъерошены, словно кто-то делает их пышнее, а кончики завиваются. Из-за Билла я совсем забываю о своем внешнем виде и похожу на барашка. Он всё равно не видит меня.       Они уходят, и моё сердце начинает отбивать нормальный ритм. Вздыхаю с облегчением.       Дома я стригу себя ещё короче. Теперь волосы Билла даже длиннее моих, нравится.       Вернувшись в подвал, я меняю повязки на его конечностях на длинные цепи с ремешками. Чтобы выбраться, понадобится ключ, но даже пальцы парня связаны мудрёными узлами. На самой дальней стене, куда ему не дотянуться, находится рычаг, который в крайних ситуациях мог укоротить цепь.       Билл походит на куклу-марионетку. Если я поверну рычаг, он окажется подвешен над землей. Я продумала все варианты, вплоть до того, что он попытается меня задушить. И всё же пока я уверена, что он не станет этого делать. К тому же, его круглосуточно снимают камеры. Это бы точно не помешало, особенно если бы его глаза были открыты.

***

Пятый месяц.

      Я взяла отгул из бара, ссылаясь на путешествие с друзьями.       Каждый раз я смотрю на его лицо и словно вижу его впервые. Эти лини, скулы, его губы. Так хочется прижаться к нему, но я всё ещё должна сохранять дистанцию. Нужно всегда быть начеку, не давать слабины. Я знаю, даже будучи связанным, Билл пытается разминать и тренировать своё тело, как только может.       Когда я помогаю ему искупаться, я замечаю изменения в прекрасном теле парня. С цепями вместо сковывающих его веревок он может ходить и выполнять простые физические упражнения. Я наблюдаю это в записях с камер, а иногда сидела в комнате и смотрела, как он извивается на полу, тяжело дыша. Кажется, в его голове есть план. Пусть тешит себя ложными надеждами, мне в любом случае нравится его поменявшееся тело.       Сегодня я кое-что добавила в его суп. Теперь можно дать себе волю. Я приковываю руки Билла к кровати и распутываю верёвки, сковывавшие его пальцы. Он без сознания, и я могу вдоволь насладиться его телом. Я касаюсь его пальцев и беру его руки в свои. Касаюсь его губ своими и сажусь на его бёдра, крепко прижимаясь к ним. Слушаю, как бьётся его сердце. Эта близость и беспрепятственность сводят с ума.       Запах его кожи… Помню, как я сняла с него одежду в первый день, как ходила в ней по дому, наслаждаясь этим запахом.       Во мне поднимается волна возбуждения, а вещество ещё действует. Я отговариваю себя от этих мыслей, но всё же не сдерживаюсь и теснее прижимаюсь к нему бёдрами, поглаживая его грудь, углубляю поцелуй.       Я мягко трусь о его красивое тело, извиваюсь на нём и внезапно ощущаю, что он начинает тихо постанывать, а его плоть твердеет. Видимо, его тело реагирует на меня быстрее бессознательного разума. Всё же не весь организм отключается полностью.       Ну ладно, Билл, почему бы нам не получить это почти невинное наслаждение? Мы оба возбуждены, я продолжаю извиваться над ним, тереться о его бёдра, ещё пара движений… Он кончает, и я почти одновременно. Теперь в его штанах липко, в моих — скользко. Я мягко целую Билла в губы и сползаю с парня.       Я поднимаюсь наверх, снимаю одежду и принимаю душ: сначала тёплый, а после прохладный, чтобы освежить голову.       Переодевшись, я отправляюсь в комнату видеонаблюдения, чтобы скопировать запись ближайшего часа из подвала.       Нужно вернуться и снова связать его пальцы. Надеюсь, он не очнулся…       Он просыпается, когда я завязываю веревки, и тут же хватает меня за руку. Я чертыхаюсь в сторону, но он говорит голосом, полным мольбы:       — Нет, пожалуйста, продолжай. Только сначала подержи мою руку. Я так давно ни к кому не прикасался.       Я млею и медленно, словно не веря, подношу свою руку, всё ещё сомневаясь: вдруг он схватит меня? Вдруг попытается причинить боль? Но в этот момент я верю, а он, прикоснувшись к моей коже, вздыхает с облегчением.       — Кто бы мог подумать, что я буду скучать по простым прикосновениям.       Видимо, он вдруг ощутил, что в штанах как-то странно липко, и отпустил мою руку.       Я продолжаю его связывать, а затем отцепляю парня от кровати. Он говорит, чтобы я его оставила. Наивный Билли.       Он самостоятельно набирает себе ванну, не без труда раздевается. Хоть его пальцы и связаны, он умеет пользоваться тем, что есть. Когда я уходила, он попросил принести ему сменную одежду.       Я продолжаю наблюдать за тем, как он принимает душ, замечаю его волнение, словно он пытается на что-то решиться. Прислушивается. Убеждается, что меня рядом нет. И я хорошо вижу, как напрягается его орган. Да, такое уже бывало, ему ведь всего двадцать семь.       Да, из-за связанных пальцев мастурбировать в ванне сложно, но как ещё потом скрыть следы спермы? Те брюки он тоже замачивает. Само собой, он смущается.       После того, как я купала его, усаживала на горшок, как маленького ребёнка, он думал, что это сделал кто-то другой. Да и после того дня, когда я сняла с себя перчатки, перестав маскироваться под мужчину, он стал вести себя скованнее.       Забавно, несмотря на то, что Билл — актёр и в кадре светил голой задницей перед съёмочной группой и тысячами зрителей, он остаётся стеснительным. Это очень мило.       Он заканчивает, достает пробку, и вода утекает в сток. Парень выбирается из ванной, на ощупь находит полотенце, приводит себя в порядок и зовёт меня. «Сирень», — так он меня называет. Он говорил, что я пахну сиренью, поэтому будет называть меня так.       Я появляюсь, отдаю актёру одежду, и он просит отвернуться. Скидывает полотенце с бёдер, впопыхах напяливает брюки, а я разворачиваюсь, стремясь уйти. Мои босые ноги шлепают по полу, и внезапно он произносит:       — Подожди. Не уходи.       Я останавливаюсь. Он уже надел брюки и теперь пытается совладать с волосами, сидя на кровати. Я приближаюсь к нему и помогаю надеть майку, пошитую специально, чтобы не приходилось снимать цепи с рук. После убираю с его лица прилипшие волосы, и вдруг парень кладёт свою руку на мою, прижимая её к собственной щеке. Я не выдерживаю и глажу его голову свободной рукой. Он притих, ластится.       Тоненькая игла нежности кольнула меня, и я еле слышно прошептала, что мне нравятся его отросшие волосы. Чёрт! Я совсем потеряла голову!       — Ты говоришь! — он радуется ещё больше. — Пожалуйста, поговори со мной! Не молчи, мне ведь не послышалось? Скажи что-нибудь ещё! Как тебя зовут?       Отдёргиваю свои руки от его головы. Он встаёт, желая меня остановить. Словно в бреду, я тихо повторяю:       — Нет, нет, нет, нет…       Я убегаю, и из-за оков он не может пойти за мной. Он кричит, чтобы я не уходила. Цепи звенят от напора, но парню ни за что не выбраться.

***

      Пятый месяц проходит в полной тишине с моей стороны. Я спускаюсь вниз лишь для того, чтобы принести ему еды. Со всем остальным он вполне справляется сам.       Он умоляет меня, чтобы я снова заговорила с ним, но потом, видимо, выдумывает себе, что за это меня могут наказать. В пустоту парень вопрошает кого-то не трогать меня, убеждает, что я не виновата и ничего не сказала.       Я понимаю, что он точно рехнулся, раз выдумывает эти сюжеты. Наверное, не стоило начинать эту глухонемую и слепую игру. Если бы я сразу объяснила ему всё, он ничего не придумал бы. Только я виновна в том, что он здесь, со мной, и никто больше.

***

Шестой месяц.

      Я уже злюсь на себя, проклинаю себя и думаю, что всё давно пропало. Я сама нарушила свой план и не могу ждать, пока всё рухнет.       Прихожу тихо, Билл спит. Обрабатываю его руку спиртом и вкалываю вещество. Силы покидают его, тело становится таким податливым, словно он слишком много выпил, но он в сознании.       Я меняю его ремни, от которых он не сможет избавиться, даже если освободить пальцы. Приглушаю свет. Он тихо говорит, что рад моему присутствию, что скучал. Глупый, наивный Билли.       Шепчу ему на ухо, что собираюсь снять то, что слепило его, навсегда. Убираю пластыри. Его веки дрожат, я вытираю лицо актёра влажным полотенцем и сажусь рядом, наблюдая, как он медленно и тяжело открывает глаза. Щурится, фокусирует зрение. Как давно он ничего не видел.       Билл смотрит в потолок, затем на свои руки. Трёт пальцами веки и внезапно натыкается на ошейник у своего горла. На локтях он помогает себе сесть и смотрит вокруг, знакомясь с окружением. Наконец, парень сосредотачивается на мне.       Я пристально смотрю на него. В моих глазах внимание и готовность ко всему. Он улыбается и произносит:       — Вот как ты выглядишь. Ты красивая.       Смотрю на него с сожалением. Мне становится стыдно, представляю, как ты заговоришь потом. Я готова к этому. Вот Билл протягивает ко мне руку, но я останавливаю его:       — Если тронешь меня, придётся сломать тебе пальцы, а я этого не хочу. Они мне нравятся.       Услышав мой голос, он радуется, даже не вникая в то, что я говорю.       — Я не трону тебя, не бойся. Я ведь в оковах, а теперь ещё и в ошейнике, как у собаки.       Актёр спокоен, даже ироничен. Улыбается. Не хочется мешать ему рассматривать меня, я лишь изредка отрываю взгляд от пола и встречаюсь с его глазами.       В голове — бушующее наводнение, всё смешивается, планов и пунктов не осталось. Но я поднимаюсь и ухожу, мне необходимо подумать. Билл что-то кричит мне вслед, но я оставляю его.

Седьмой месяц.

      Я хочу быть с ним нежнее, но не могу. Я знаю, что получу его только силой, искалеченного. Но я так не хочу этого делать.       В моей голове туман и бессилие. План рухнул, контроль потерян, так много проколов и трещин от ненависти к самой себе. Хочется удавиться.       Я отпускаю тебя. Никаких планов и решений, дальше пусть всё идёт по инерции. Я уже знала, что всё придёт к краху, а значит, я должна насладиться им, взять всё, что смогу, и исчезнуть.       Начала с того, что сохранила все файлы, видео отснятого на камерах себе на флешку и поставила новые настройки, чтобы всё, что записывалось, удалялось через какое-то время — не хотелось оставлять видео никому, кроме самой себя.       Он был сильным, я знала это, и выше меня, но под препаратом он становился слабым.       Все так же тебя искали, но немного сбавили напряжение. Почти год пролетел.       Твой брат Александр сосредотачивал свой взгляд на мне, и его внимание было для меня как раскалённое железо на кожу. Слишком часто, по-моему, он стал приходить в бар, пытаясь разговорить меня, а я лишь иногда натягивала милую улыбку, только для того чтобы он наконец-то успокоился со своими шутками и попытками увлечь меня, говоря, что такая милая и симпатичная девушка не должна быть такой серьёзной. Холодность и безразличие с моей стороны, видимо, задевали его.       Я просто смотрела, как он, закидывая последнюю рюмашку, собирался и уходил, смотрела на его спину. Словно мираж, напоминающий о Билли…       Ночь — хорошее время. Она заставляет одних идти спать, а других — бодрствовать или страдать от бессонницы.

Pink Martini — Que Sera Sera

Когда была я маленькой девочкой, Я спросила у мамы, что меня ждёт. Буду красивой? Буду богата? И вот, что она сказала мне: Что будет, то будет, Чему быть, того не миновать. Будущее нам не открыто, Что будет, то будет.

      Я спускаюсь вниз. Твои пальцы свободны от моих пут, глаза — от моей слепоты, твой рот без препятствий может сказать всё, что хочешь. Ты встречаешь меня взглядом, слегка улыбаясь. Зря ты, Билли, зря…       Я сажусь на стул, который находится около стола. Ты сидишь сначала на кровати, затем поднимаешься и идёшь ко мне навстречу. Без слов ты садишься рядом, заправляешь прядь своих отросших волос за ухо. Мы сидим и смотрим друг на друга. Нарушаю тишину я:       — Меня зовут Эшли Никселис.       Ты шире улыбаешься мне в ответ, смотришь на лестницу из подвала, словно кто-то ещё должен спуститься, а потом нагибаешься ко мне и шепчешь:       — Они позволили тебе со мной говорить?       Я тяжело вдыхаю, устало и затравленно. Правду говорят: «У страха глаза велики». Мне хотелось бы продолжить играть в его придуманную игру, но я уже не могла. Мой план канул в лето, а значит, и его игрушки пора выбросить.       — Нет, Билл, нет никого, кроме нас двоих.       Ты киваешь, как бы думая, что я делаю вид, что всё не так, что всё хорошо, ведь тут два или три пути: 1) я, избитая и запуганная, трясущаяся говорю на испанском; 2) да, они позволили; 3) только ему известная вариация, при которой я святая и неподозрительная. То ли он глуп, то ли верит в лучший исход событий.       Я смотрела на тебя с интересом, изучая каждое движение твоих губ и глаз, сменяющиеся эмоции, каждую линию движения.

      Когда ты улыбаешься, ноги подгибаются, тело рассыпается, планеты взрываются.

      Всё превратится в пытку. Я терзаю твоё тело, изучаю, каждый раз кусаю и целую, иногда царапая. Тебе больно, иногда ты начинаешь меня умолять, тебе везёт очень редко. Я снова и снова ломаю твою уверенность, я жестока с тобой незаслуженно, я так жестока, потому что знаю, что всё, что мне доступно — так это твоё тело.       Я знаю, что сведу тебя с ума. Всё ломается, синяки на твоём теле, кровоподтёки во время наших с тобой прелюдий. Я повторяю снова и снова:       — Я люблю тебя сильнее, чем кто-либо и всегда буду.       Твои губы, твоя шея, плечи, торс, плоский живот… Иногда я пытаюсь выцарапать на тебе своё имя.       Я знаю, глубоко внутри себя я понимаю, что этого мне никогда не будет достаточно. Всё, что я могу, — это попытаться насытиться твоим телом. Я замечаю, что оно реагирует на меня, я видела, как ты боролся, как уговаривал меня не делать это с тобой, но ты не знал, что я уже делала.       Ты всегда связан, можешь только дёргаться. Твои руки порой сильно онемевают, но это не смертельно.

***

      — Я лишь хотела тебя, я получила твоё тело, но больше ничего. Я опустошена, не буду бороться дальше.       Ты молчишь, я даю тебе пистолет, в котором есть пуля для меня.       — Я отпускаю тебя, ты не понимаешь?       Я подхожу к тебе, держу твои руки и нацеливаю пистолет себе в лоб.       — Только сделай кое-что перед тем, как уйдёшь: убей меня.       Мои глаза пусты, из них предательски спускается занавес из слёз, солёных и горьких, что жгут мне лицо.       Ты в ступоре, словно превратился в статую, дышишь, приоткрыв рот. Твои глаза расширены, ты словно онемел, застыл как, статуя, моя личная прекрасная статуя.       Я целую тебя в губы, пытаясь растопить этот лёд, что сковал тебя, ещё и ещё, прижимаюсь губами к твоим, делая поцелуй как можно жёстче, чтобы стереть свои губы об твои до крови. Наконец-то ты отмер, я остановилась и опять наставила дуло пистолета на мой лоб.       — Я хочу умереть от любимых рук, — говорю я и закрываю глаза.       Я чувствую, как твои руки дрожат и ты убираешь дуло. Я открываю глаза, ты в истерике, ты тоже плачешь.       — Пожалуйста, неужели я не заслужила умереть от твоих рук? Вспомни, что я делала с тобой, ну же! — кричу я, приближаясь к тебе, но ты игнорируешь меня. — Хорошо, тогда отдай мне пистолет, я сама себя убью.       Ты смотришь укоризненно, словно я думаю, что ты не пригоден для меня.       Ты убегаешь от меня. Я слышу этот бег и твоё тяжёлое дыхание, даже биение сердца, словно что-то внутри меня порвалось. Когда ты убегаешь, я с глухим звуком падаю на пол и начинаю кричать навзрыд. Я убиваюсь плачем и смехом того, как я далеко зашла и как легко смогла всё вот так отпустить.       Беги… Беги, мой мальчик Билл, беги со всех ног, я ведь отпустила тебя. Я же твоя дура, хотя нет, я не нужна тебе…       Сон. Это сон. Мои мысли. Последний план. Нет, я так не сделаю, пусть это всё будет в моих мыслях и снах, а реальность будет проще.       Я вколола тебе лекарство, и ты уснул. Перед тем, чтобы распрощаться с тобой, напоследок я легла рядом, прислушиваясь к твоему сердцу. Ровные стуки… Последний поцелуй…       Утолила ли я свой голод, не знаю. Если нет, я буду пытаться задушить это в себе, пересматривать те видео и сделанные фото, и, если я буду страдать, я приду к концу: сама убью себя, всё же я способна отпустить, я намного лучше, чем я думала.       Переодела тебя и вытащила, оставив одного. Скоро ты проснёшься, они найдут тебя.       Прощай, Билл…