Кабинет врача

В кабинете у врача всегда убрано и светло. Там все стерильно, горят ярко-белые лампы, и нет посторонних предметов, только инструменты и пара папок на столе рядом с полупустой гелиевой ручкой. И пахнет там таблетками, антисептиком и дешевым автоматным кофе.

***

Нет анальгетиков, есть только терпение и мысли, чтобы отвлечься. Есть шепот под нос и старые песни, с забытыми строчками и фальшивыми мотивами, есть голос за спиной, который подбадривает и почти успокаивает, пусть и местами чересчур грубовато. А еще у него есть время, чтобы подумать о том, как всё сложилось так, как оно сложилось и, возможно, вспомнить что-то важное. Его руки сжимают чужую глотку, пальцы с силой впиваются в белеющую кожу, нащупывают кадык и стараются вдавить его в трахею позади. А он дергается, как поплавок на колыхнувшейся воде, вверх-вниз, нервно и испуганно. Сухие губы раскрываются, воздух свистит, едва проскальзывая в глотку, легкие стягивает оловянным кольцом, а Безумие в глазах мучителя плещется ядовитым коктейлем. Лезвие ножа блестит, отброшенное чуть в сторону, две крови смешиваются в одну, стекая на пол грязными, багряными струями, свет луны за седыми облаками, бьющий из разбитого окна, играет внутри алых капель, переливаясь серебром по натянутой поверхности, а на языке медный привкус. Сильнее, жестче, не давая шанса сбежать. Жизнь покидает тело, оставляя уродливый отпечаток смерти на дне остекленевших глаз, и прощальный выдох растворяется в холодном воздухе белым облаком, пока кровь в последний раз бьется о стенки сосудов, чтобы навсегда в них замереть. –Больно! –Терпи. Игла пронзает кожу, и очередной шов стягивает края раны. Кусать губы, мять в руках салфетку и стискивать зубы. Пара капель падает на пол, разбиваясь, и растекаясь крохотным озерцом у старого кроссовка. На дне трепещет отраженье, в котором проясняются отдельные черты. Лезвие вторгается в чужой живот, крутится, вспарывает его, чтобы комок трепещущих органов вывалился наружу. Дьявольский смех, горячая кровь между пальцев, пелена Безумия. Крик со стороны, глухой звук удара тела об пол, подобный звуку упавшей тряпичной куклы. Смерть, смерть пропитала этот дом, ее запах дурманит, ее присутствие подстегивает, и нож перерезает сосуды на тонкой шее, руки держат светлые пряди в плену, вырывая несколько, тишина падает стеклянным куполом на комнату. На стенах узоры из красных линий и отпечатков ладоней, сердце бешено стучит где-то внутри черепа, затмевая сознание, а сумасшествие пьянит. Пьянит до одури, до широко раскрывшейся грудной клетки, которую заполнял аромат крови, до широкой улыбки на разбитых губах, до адреналина, растекающегося ядом по венам и артериям. Ему хорошо, так хорошо, как не бывает после дорогого алкоголя и ментоловых сигарет, после вечера наедине с журналами, на обложке которых 18 обведено красным цветом, после запрещенных веществ и сладкого дыма дурмана. –Зачем? –Не знаю. – Последний шов наложен, а боль припускает. Игла шприца входит в вену, и что-то вливается в нее, но он почти не чувствует, и совсем ничего не знает. Просто доверяется, устало выдохнув, унимая мелкую дрожь в руках. Нет страха, только соленый привкус горечи на языке и щеках, и сигаретный дым вокруг, которым упивается врач. Дом. Комната. Тела. Жажда. Жажда до страданий. Но вместо них – ответная реакция, удар под челюсть и громкий забористый мат. Не видит ничего, ломает мебель, ревет медведем и бросается на врага. В сторону. И кружатся, как в танце, смотрят друг на друга, или так только кажется, ходят вокруг да около и не могут понять, когда кому нападать, словно бы актеры, забывшие дальнейшее действие по сценарию. Оскорбления. Секундная тишина. Запах крови. Скрип половиц. Атака. Кубарем, бросить на кофейный столик, ударить ножом воздух, преследовать. Догнать и уничтожить. Сжать пальцы на шее, прижать к стене. Смех и ликование, победа в руках, трепещущая под большим пальцем артерия, учащенный пульс, ритмичные удары, близость и зловещее Безумие в действиях. Удар. Боль. Темнота и ненависть, которая прожигала очнувшегося в луже собственной крови Вудса, презрение к себе и всему миру, и горящее желание мщения, оседавшее смолой на ребрах, заставляя их сжимать легкие стальным обручем, давить на грозящееся лопнуть от злобы сердце. Сумасшествие распирает изнутри черепную коробку, пропитанная алым толстовка тянет камнем вниз, оружие вываливается из ослабевших рук, и черный занавес смыкается перед мутными глазами, успевшими напоследок блеснуть секундным пробуждением от бреда. –Как всё плохо? –Пару дней на хоть какое-то заживание, а то рана откроется. Жить будешь. Повезло. И ешь побольше мяса. Ну, или на крайняк гранатов. –Гранатов, ага. Как же. –Будешь выпендриваться – уйдешь с большим количеством дырок в теле, нежели пришел. В нос бьет запах спирта вновь. Бинты ощущаются грубоватой тканью на коже, оплетая цепью травмированное место, скользя белоснежной змеёй с алыми пятнами на спине. Скрип резины перчаток. Снова спирт. Новые бинты… Дорога вперед сквозь несколько дней подряд. Леса, улицы, небольшие жилые кварталы и бары. Мотели, дома, вокзалы, парки… Всё сливается в один поток из сотни кадров, окропленных кровью, пока Безумие ворчит забитым зверем, скрываясь глубоко внутри и засыпая до новой кормежки. Успокоительное под языком слегка горчит, выпивка обжигает горло, никотин щекочет ноздри, а за спиной стоит силуэт, который слепой тенью волочится следом. Оставшиеся вдвоем против света, прочих людей и морали, они скитались по штатам, истаптывали дороги и искали пристанище на день, чтобы под крылом матери-ночи выйти на охоту. И не только охоту. Еще на прогулку, за медикаментами, за едой, в поисках места для ночлега, за выпивкой… Жизнь это не рутина, по крайней мере для них. Жизнь – это череда неурядиц, неприятностей, полицейских сирен и постоянных пряток, вышитая нитками непонимания, но терпимости. Он привык и именно здесь, наверное, просчитался, засыпая рядом с теплым комком под боком и не думая уходить прочь. Он привык, и именно поэтому Безумие начало уходить на задний план. А привычки – удел пленённых. В его случаи – в рамки своего же чувства. –Как ты? –Перед глазами темно. –Проспись. Точнее выспись. –А ты? –А мне не в первой. Продержусь –Энергетики – дерьмище. –А дырка в животе – еще хуже. Спи. Побуду сторожевым псом. –Смотри не завой на луну. –Я вою только от твоего идиотизма. Мягкая кровать, неважно, что измазанная, подушка, холодный воздух, но теплое дыханье. Головная боль и сухость на языке. Словно выпил что-то не то, хотя не пил вовсе. Его укрывают и оставляют одного, но запах сигарет все так же различим. Стоит у окна и закуривает, смотрит вперед, смотрит, черт возьми, своими пустыми глазами. Медленно в миске с водой расцветает с повязок кровь алыми бутонами, всходит солнце над линией горизонта, и шумит на кухне так и не выключенное радио. В кабинете у его врача полный кавардак. Да даже кабинет это не конкретная точка на карте, а закуток любого их пристанища. Там разбросан хлам, много лишнего, на столе лежит маска и рассыпанная упаковка из-под анальгетиков или витамина D. Там пахнет дешевыми сигаретами, и стоят рядком банки из-под энергетических напитков, там пятна от наспех стертой крови и вечная полутьма. Но он все равно будет любить это место, где бы оно ни было, и целовать разбитыми губами умелые пальцы в пластыре, благодарить за спасенную, никчемную и никому не нужную жизнь, что теплилась в его черством сердце.