Когда все рушится

Лагерта была права: дела у клуба шли неважно, и Хвитсерк знал это и без её напоминаний. После ухода Элсвиты (чертова ирландская принцесса, похоже, вознамерилась вынести ему все мозги одним своим присутствием в его жизни), и, чего скрывать, холодного душа, чтобы придти в себя, он сел изучать бухгалтерский баланс за последние три квартала. Динамика снижения доходов по сравнению с растущими расходами была неутешительной, и началось это с тех пор, как он перестал позволять мелким дилерам и наркодельцам средней руки проводить сделки в его клубе. Проценты, которые он получал, шли в его собственный карман, и оттуда он уже мог вкладывать их в клуб. Схема была грязной, шла в обход Ивара, но покрывала дыры в бюджете. Нет, когда он отказался от этой схемы, его не убили. В Чикаго было достаточно клубов, чьи хозяева чуть больше любили деньги и чуть меньше — людей, да и тронуть Лодброка было себе дороже. Его просто оставили в покое. Хвитсерк закрыл глаза. Он понимал: он должен придумать что-то, чтобы удержать клуб на плаву, иначе, когда он станет убыточным, ему придется продать бизнес Лагерте. С неё станется и натравить на его клуб ФБР или налоговую инспекцию — в очередной раз. Они и так повадились проводить у него проверки. Да и пожарники должны были приехать с инспекцией через несколько дней… Да, у Ингстадов была старая информация о его «работе» с наркодилерами. Но что помешает Лагерте подстроить что-нибудь? Хвитсерк откинулся на спинку кресла. Черт возьми! Почему ни Ивар, ни Лагерта просто не могут оставить его в покое? И какое дело Ивару до его бизнеса? Впрочем, он догадывался — какое. Ивар ненавидел Лагерту, но был готов воспользоваться ситуацией, чтобы заставить Хвитсерка стать его цепным псом. Накинуть поводок на шею и заставить уползать в конуру по щелчку пальцев. Домашнее животное, обладающее собственной волей, Ивару не нужно. Ивар превращает в собственные тени всех, кто смеет приблизиться к нему ближе, чем траектория полета кинжала. «Нет, братец, не выйдет. Нихрена у тебя не выйдет, пошел ты в Хельхейм» Хвитсерк понял, что незаметно для себя вырубился, когда, открыв глаза, увидел, что Джейна, собственной персоной, стоит у его окна, обняв себя руками. Его Джейна. Не тот монстр, которого он сотворил собственными руками, понадеявшись, что Рагнар не тронет его любимую женщину, а Джейна, которую он знал до.  — Джейна? — хрипло произнес он.  — Хвитсерк. — Джейна обернулась. — Ты забыл меня? Хвитсерк ощутил, как в горле встал тяжелый ком.  — Как я мог забыть…? Он и не забывал. Всегда помнил, что его Джейну, его девочку, хоронили в закрытом гробу, потому что люди отца не оставили от её лица ничего.  — Ты по-прежнему называешь меня по имени. — Джейна приблизилась к нему, скользнула на колени. Хвитсерк осознавал, что спит, другого объяснения происходящему не могло быть в любом случае. Он же не Аслауг, чтобы видения принимать за чистую монету. Прохладные ладони касались его лица. В любой момент Джейна могла превратиться в чудовище, разлагающееся и злобное. Хвитсерк замер, не в силах пошевелиться. Он мечтал проснуться: видеть Джейну такой, какой она была раньше, было ещё больнее. Боль зудела, свербела за ребрами.  — Джейна…  — Ты так редко называешь кого-то по имени, Хвитсерк. — Джейна склонилась прямо к его лицу. — Сначала меня это раздражало. Но теперь я понимаю, почему. Как зовут твою принцессу, Хвитсерк? Как её зовут? Лицо её принялось меняться. Ледяные руки впились в его глотку, и Хвитсерк осознал, что не может пошевелиться, не может управлять собой в своем собственном сне. Кожу Джейны будто разъедало неизвестной болезнью, она сползала с щек и лба, обнажая мышечную ткань. Она разлагалась у Хвитсерка на глазах, а он не мог даже сбросить её с себя.  — Как её зовут? «Элсвита, — думал Хвитсерк. — Элсвита, Элсвита, Элсвита…» Но никогда он не произнес бы её имени вслух. Джейна недовольно зашипела, кривя лицо, и Хвитсерка резко выкинуло в реальность. Никакой Джейны, разумеется, в его кабинете не было. И откуда бы? Джейна покоилась на много-много ярдов под землей, под холодным надгробным камнем. Её не могло быть здесь. Хвитсерк дотронулся ладонью до вспотевшего лба. Мать наверняка бы сказала, что с призраками шутки плохи. А ещё она часто напоминала им четверым, что имя — священно, имя — врата твоей собственной души, и, зная его, люди могут вредить друг другу. Старая, старая философия, идущая от суеверий их предков. Раньше Хвитсерк думал, что мать слишком углубляется в свои видения, но после смерти Джейны и её первого появления, он понял, что не так уж Аслауг была не права. И пусть в реальности он был уверен, что Джейна — всего лишь плод его подсознания, взращенный чувством вины, измучившим его за несколько лет, иногда Хвитсерк думал: что, если, зная имя близкого ему человека, Джейна сможет ему навредить? Кажется, когда-то, ещё в начале их отношений, Маргрет жаловалась, что к ней во сне приходила девушка, но разглядеть её она так и не смогла. Возможно ли, что Маргрет спасло только, что Хвитсерк её не любил? Он и Элсвиту не любит. Хватит с него этого дерьма. Он её даже толком не знает. Но мысль, что Джейна может как-то навредить ирландской принцессе, застряла у него в голове, и Хвитсерка затошнило. Великий Один, какой бред! Но что-то внутри тревожно звенело, когда он, пусть и про себя, звал Элсвиту по имени. Будто кто-то мог его услышать. «Имя — врата твоей души. — Аслауг пришла в его сознание непрошеной, как и всегда. Хвитсерк помнил, как она, поправляя ему одеяло, рассказывала ему сказания о богах, а потом, порой задумавшись, выдавала вещи, которых его детский мозг тогда не понимал. — Береги его. И особенно не распространяйся об именах тех, кого действительно любишь» Разве можно в нашем мире не пользоваться собственным именем? Но Хвитсерк, вспоминая, как мертвая (живая?) Джейна поначалу шипела, вытряхивая из него имена подружек, казавшихся ей слишком для него близкими, постарался пользоваться именами как можно меньше. По крайней мере, в кругу незнакомых людей. Или среди тех, кому не доверял. Сам он предпочитал быть Вороном. Элсвита была первой, кого он по-настоящему хотел звать по имени. Слышать, как она зовет по имени его самого. Это было тревожно, в чем-то неловко, это было слабостью, которых он старался себе не позволять. Но Хвитсерк не мог отделаться от образа Элсвиты, шепчущей его имя, и не мог не представлять, как будет звучать её собственное, произнесенное им самим. Опасно. Это очень опасно. За последнее время — считайте, за несколько лет, прошедших после смерти Джейны, — по имени Хвитсерк звал только Маргрет и Иду. Просто потому, что не мог не пользоваться их именами в кругу семьи. Как ни крути, они и были семьей. Все остальные женщины… Были просто «принцессами». Проще. Удобнее. Кому нахрен нужны их имена? Элсвита МакАддамс была на них не похожа. Её хотелось звать по имени, и это было… Это могло стать проблемой. К драугу. Хвитсерк поднялся, потер лицо ладонями. Наверняка Алекс готовит клуб к открытию, стоит выпить и забыть о страшном сне. Телефон в кармане завибрировал смской. «Нужно поговорить» Это был Уббе. * * * Хвитсерк сидел на плоской крыше, поставив одну ногу на небольшую ограду, отделяющую город от полета на тротуар шумной улицы внизу. Ему всегда было смешно: неужели кто-то думает, что ограда остановит суицидника или спасет случайно поскользнувшегося от полета? Уббе опаздывал. Хвитсерк чиркнул зажигалкой, глядя на синее пламя, взметнувшееся из горелки. Поднес к нему ладонь, и жар огня опалил кожу. Хвитсерк никогда не боялся боли: она позволяла ему почувствовать себя живым, а кипящий в крови после гонок или боев адреналин давал ему силы прожить ещё несколько дней. Он прекрасно осознавал, что ходит по краю, но что есть жизнь, если не вечное балансирование между светом и тьмой, правильным и неправильным, болезненным и приятным? Лучше боль, чем равнодушие. И порой лучше делать ошибки, чем не делать ничего совсем. Хвитсерк понес ладонь к пламени ещё ближе, почти ощущая, как огонь лижет ему пальцы, будто верный пес. Уббе хотел встретиться с ним — и где он сам? Опаздывает. Или сообщение было фикцией, а на самом деле на этой крыше притаились его враги? Хвитсерк фыркнул: пусть. Мелкие дилеры, которым он отказал в пристанище для их сделок, не решились бы убить его, а Лагерта сначала попытается заполучить клуб всеми способами прежде, чем воспользуется последним. Впрочем, кажется, она решила использовать его брата. Способ этот был грязным, как и большинство способов, которые она предпочитала. Уббе оставил семью не так давно, и его отсутствие болело, свербело в душе у Хвитсерка, потому что он потерял единственного друга. Уббе всегда был рядом, с самого детства. Хвитсерк не помнил себя без старшего брата за его спиной, поддерживающего и оберегающего. Уббе всю жизнь старался заменить им Рагнара — а что оставалось делать, если отец все время был занят своим бизнесом, своей империей, и не понимал, что его сыновьям нужен папа, а не машина, печатающая бабло? Уббе утешал Сигурда, в очередной раз в мясо расквасившего коленку; таскал на спине Ивара. Уббе носил Хвитсерку воды по ночам, когда тот в двенадцать лет свалился с жутким гриппом. Уббе, Уббе, рядом с ними всегда был старший, а теперь… Хвитсерк отшвырнул зажигалку в сторону. Он сам виноват, что потерял Уббе: если бы не переспал с Маргрет (а потом ещё, и ещё, и ещё), то ничего бы не случилось. Ни-че-го. Или случилось бы — Ивар нашел бы, что сказать и сделать, чтобы превратить трещину в семье в настоящую пропасть. Почему-то их младшему братцу доставляло извращенное удовольствие заставлять людей страдать не только физически, но и морально. Разумеется, Уббе не смог простить такого предательства. И Хвитсерк не надеялся, что когда-нибудь простит. Семья Лодброков никогда не была крепкой, и на обложку журнала со статьями «как должно быть» их можно было прикрепить только как пример «не делайте так никогда». Но всё же… всё же Хвитсерк всегда чувствовал, что Уббе вступится за него, встанет стеной за него, вытащит из любой передряги, вздохнет и скажет, что он — просто дебил. И Хвитсерк понимал, что винить ему некого, кроме себя самого. Он променял брата на юбку. Отлично, Ворон, просто здорово. Охренительно. Аплодисменты. Чикаго, там, внизу, не спал. Огромный, шумный муравейник, питающийся чужими радостями и печалями, улыбками и слезами, чужими жизнями и смертью. И даже если Уббе сегодня перережет Хвитсерку здесь горло, ни одна машина не остановится на перекрестке. Иногда Хвитсерк смотрел на людей, снующих по улицам, и думал — как больно осознавать, что мир не исчезнет, если ты умрешь. Точнее, он исчезнет, но только для тебя. Хвитсерк знал, что особо о нем никто не пожалеет: отец и мать ушли в Вальхаллу, у Сигурда была своя жизнь, а Ивар вообще вряд ли способен переживать из-за чьей-то смерти (кроме родительской). Разве что… Элсвита? Ирландская принцесса не давала о себе забыть. Хвитсерку казалось, будто они играют в какую-то игру, и правила не установлены: каждый из них поступает, как чувствует, каждый делает шаг, будто в танце, а другому остается лишь отвечать, поддаваться или сопротивляться. Элсвита хотела его, тянулась к нему, и теперь она знала, что это взаимно. Да наверняка с самого начала и знала — он ясно дал ей понять о своих намерениях и желаниях. Что будет она чувствовать, если узнает о его смерти? Вопрос, на который у него не было ответа. Вопрос, на который он хотел знать ответ. Хвитсерк потянулся за откинутой зажигалкой, подкинул её в воздухе, пронаблюдал за полетом серебристого корпуса, поймал его и зажал в ладони. Принцесса, ирландская маленькая принцесса, что же ты с ним делаешь? Почему он снова и снова сбивается на мысли о тебе? Почему твоя тень мелькает на задворках его сознания даже когда он не должен и не может думать и вспоминать? Шаги Уббе Хвитсерк узнал сразу, но продолжал сидеть, жонглируя зажигалкой, пока холодное острие ножа не прижалось к его горлу.  — Привет, Хит. Хвитсерк, чувствуя в опасной близости от своего горла сталь, ухмыльнулся. Почему-то новый способ его брата здороваться совершенно не удивлял. Новый статус их отношений, может сказать, обязывал. Горькая мысль, но Хвитсерк умел смотреть правде в глаза.  — Привет, Уббе. Я так понимаю, ты не один? Уббе хмыкнул:  — Ты никогда не жаловался на чуйку, Ворон. Прямо здесь и сейчас его жизнь висела на волоске, но Хвитсерк не собирался бороться с собственным братом. Он спокойно сидел, согнув ногу в колене, и ждал, что ещё скажет Уббе. Встречу тот назначил не просто так. Значит, у него было, что сказать. Или что сделать. И, если честно, даже если Уббе так сильно хотел его убить, Хвитсерк понимал, что свои причины у него были. Он воткнул Уббе нож между лопаток, но, что ещё хуже, он хранил этот секрет даже после смерти Маргрет, пока Ивар не вынес его на всеобщее обозрение. Он таился и не признался, прятал свое предательство и трусливо надеялся, что всё обойдется. Правда в том, что всё тайное всегда становится явным.  — Собираешься меня убить? Нож едва чиркнул по коже его шеи. Уббе убрал оружие, отступил чуть назад. Хвитсерк провел рукой по горлу, размазывая тонкую струйку крови. Уббе сел рядом, вытянул ноги, упираясь ими в ограждение, достал сигарету. Хвитсерк протянул ему зажигалку, которую вертел в руках до самого его появления.  — Хотел бы. Но не думаю, что это всё исправит. А вот усложнить может. Хвитсерк тоже закурил, глядя, как дым тает в ночном воздухе.  — Для Лагерты?  — Для всех. Лагерта не хочет воевать с тобой или с Иваром. Слишком самонадеянно было для Уббе думать, что он понимает или знает, что происходит в голове у Лагерты Ингстад. Или у Ивара. Но Ивар мог быть сумасшедшим, непредсказуемым психопатом, для которого чужая жизнь не стоила и цента, но в своей ненависти, в своем презрении он был честен. Лагерта напоминала изворотливую змею, таящуюся в траве, и укусить она могла, когда ты этого не ждал. От змей Лагерту отличало только одно: змеи кусали, защищаясь, а Лагерта ставила перед собой цель и уничтожала тех, кто мешал ей в достижении. Уничтожала не как Ивар — открыто, будто напоказ. Уничтожала, подставляя при этом других. И если Уббе теперь был на её стороне, это всего лишь означало, что, достигнув желаемого, Лагерта уничтожит и его.  — Она просто хочет получить своё. А, получив, может убить тебя. Уббе щелчком отправил окурок в пространство.  — Не сомневаюсь. Но я не хочу жить без Маргрет. — В его голосе сквозила тонкая, тянущая тоска, будто ветер, завывающий из-под дверной щели. — Так что пусть так. Всё лучше, чем просто существовать. Может быть, Маргрет ждет меня где-то там… кто знает, куда мы попадаем после смерти? Хвитсерк знал, что сделал ему больно, переспав с Маргрет. Впрочем, та и сама этого хотела, и хорошо, что Уббе не догадывался, с каким тихим презрением жена относилась к нему. Ещё Хвитсерк понимал, что убийство Маргрет ударило по Уббе хлеще, чем это сделал бы Мьёлльнир. Но теперь он не понимал одного: неужели его брат не видит, что, возможно, он занял сторону той, что была виновна в смерти Маргрет? Сказать ему об этом Хвитсерк не мог, понимая, что выпустить ему пулю в спину — дело меньше, чем на минуту.  — О чем ты хотел поговорить, Уббе? На самом деле.  — Я знаю, что Лагерта хочет купить твой клуб. И я думаю, что ты должен его продать. — Хвитсерк открыл было рот, но Уббе жестом заставил его замолчать. — Лагерта заплатит достаточно, чтобы ты купил другой клуб, и не в состоянии развалюхи, требующей ремонта и капитального вложения средств. «Дело не в клубе, — хотелось ответить Хвитсерку. — Дело в том, что Лагерта пытается прибрать к рукам всё, что принадлежит Лодброкам. Она хочет безграничной власти, хочет стереть нас с лица земли, и у неё достаточно союзников, чтобы сделать это» Но говорить об этом было бесполезно.  — Если я кому-то что и должен, то давно всем простил. — Хвитсерк закурил вторую сигарету. — Можешь передать Лагерте, что я не пойду у неё на поводу, а ей нечего у меня отнять. Уббе склонил голову, внимательно разглядывая его. Потом приподнял брови:  — Ты так уверен? — Разблокировав смартфон движением пальца, он открыл одно из приложений и нажал на кнопку «отправить». Видимо, сообщение было подготовлено у него заранее. Уббе хорошо знал, что ответит ему Хвитсерк. Мобильный Хвитсерка пикнул в кармане, оповещая о пришедшем сообщении в Вотсап. В прикрепленном файле болтался смазанный снимок его самого и Элсвиты, целующихся в машине. И, очевидно, фотография была сделана в тот день, когда ирландская принцесса напилась у него в клубе. Хвитсерк почувствовал, как желудок ухает вниз, а вдоль позвоночника, от шеи до копчика, проходит волна ледяного страха. Только, Один Всемогущий, не это… Лагерта знала об Элсвите, и ей ничего не стоило использовать это в своих целях. Он не мог позволить Ингстадам хоть пальцем прикоснуться к его (его? Его?!) принцессе. И неважно, по какой причине. Он подумает об этом потом. Просто… не важно. Элсвиту никто не должен был трогать. Ни об одной из своих женщин, мимолетно пробегающих через его жизнь (кроме Джейны) он так не беспокоился. И Уббе слишком хорошо знал Хвитсерка, чтобы не разглядеть за привычно-бесстрастным лицом истинные эмоции.  — Думаю, тебе найдется, что терять. — Он поднялся. — Подумай об этом, братец.