Когда все рушится

Like a small boat on the ocean Sending big waves into motion Like how a single word Can make a heart open I might only have one match But I can make an explosion © Rachel Platten — Fight song

Элсвита сходила с ума, и она не была уверена, что не в прямом смысле. Возвращаясь домой из клуба Хвитсерка Лодброка, она думала: никогда больше она не появится там, где он мог находиться. Никогда. И это казалось таким простым решением: Элсвита, вообще-то, не любила ночные клубы, и круг её общения не совпадал с кругом общения Хвитсерка. Джессика отлично обошлась бы без посещения этого чудесного заведения, тем более, что выходные она проводила, занятая секс-марафоном со своей новой пассией (а потом рассказывала Элсвите в красках об этом). Но, как оказалось, недостаточно было не появляться в клубах и вернуть Лодброку его вещи. Подсознание закуривало сигарету и раскидывалось воспоминаниями. И невольными сравнениями, от которых становилось ещё гаже. Альфред сухо прощался, уезжая в офис. Хвитсерк целовал её жадно, оттягивал зубами нижнюю губу, скользя в рот языком. Он кусал её губы, и она отвечала ему тем же, до крови, до безумия. Альфред старался не дотрагиваться до неё без необходимости. Ладони Хвитсерка оглаживали её талию, спину, и к ней уже_очень_давно не прикасались так… так. Будто она желанна, будто её на самом деле хотят. Джессика пересказывала ей свои похождения, и Элсвита отворачивалась, дожидаясь, когда краска схлынет с щек. Что-то внутри подсказывало, нашептывало, что с Хвитсерком ей было бы так же, и даже лучше, только желания рассказывать об этом подруге почему-то не было. Каждый поцелуй, каждое его прикосновение Элсвите хотелось хранить в тайне. Хвитсерк Лодброк был её темным секретом, тем самым скелетом в шкафу, который прятали от посторонних глаз. Воспоминания всплывали невовремя: во время ужина с родителями Альфреда, на лекции или семинаре. Ночью, когда свет фар окрашивает потолок желтыми полосами. Низ живота тянуло сладкой истомой; Элсвита закрывала глаза и гнала от себя образ Хвитсерка, накрывающего её разгоряченным телом, скользящего ладонями по её запястьям. Давно. Просто слишком давно она не чувствовала себя нужной. Зато теперь ощущала себя глупым подростком, дорвавшемся до взрослой жизни. Будто кто-то зажег спичку и поднес к пороховой бочке, и она взорвалась, разнося весь её созданный мир по кусочкам, клочками по закоулочкам. Будто в Элсвите поселилось чудовище, пожирающее её изнутри. Вечно голодное чудовище, жаждущее Хвитсерка Лодброка, всего и полностью. Днем она справлялась: отключалась, отвлекалась на книгу или на болтовню Джесс, на что угодно. Ночью — сворачивалась в клубок, пытаясь избавиться от сжигающего её желания, подтягивала коленки к груди. Хвитсерк Лодброк стал ядом, проклятием; а когда она умрет и окажется в Аду за эти мысли, то станет и посмертной мукой. Иногда она сдавалась, вытягивалась на постели и скользила пальцами вдоль ребер и живота вниз, за резинку трусиков, прогибаясь в спине, и кусала губы, чтобы ни звуком себя перед Альфредом не выдать. Элсвите хотелось бы посетить церковь, исповедаться, признаться в своих грехах, но внутри ворочалось странное недоверие священникам Чикаго. Она с тоской вспоминала священника из их прихода в Дублине, которому она могла рассказать почти всё. Почти. Элсвита опускалась на колени и молилась, шепча искусанными губами: «Прости меня, Отец мой, я согрешила…». Но порой ей казалось, что Бога здесь нет, Элсвита, не-а, совсем нет, и только усмешка Хвитсерка Лодброка всплывала перед её внутренним взором. Или Бог просто не слышал её.  — Прости меня, Отец мой… — Элсвита понимала, что обращается в пустоту, разговаривает со стенами, но всё ещё надеялась, что ей станет легче. — Я согрешила. И ей казалось, что Хвитсерк склоняется к её уху и горячо шепчет:  — Расскажи мне, дитя мое, в чем ты согрешила? Она почти чувствовала, как скользят вдоль её шеи чужие губы, как Хвитсерк покрывает поцелуями её плечи. Мысли об этом обезоруживали её, обездвиживали, и Элсвита забывала слова молитвы.  — Я хочу его, Господи, — шептала она, закрывая лицо руками. — Что мне делать, Господи, я не должна, не могу, я не должна… Но не иначе, как Дьявол вкладывал ей в голову, что, раз Альфреду она не нужна, почему она должна оставаться ему верной душой и телом? Альфред считал возможным и правильным оставлять её, его невесту, ради Астрид, в которую был влюблен. Альфред нисколько с ней не считался. Ангел, живущий на другом её плече, отвечал, что за грехи Альфреда она не в ответе, зато за собственную душу она отвечает собственным посмертным существованием, и только ей решать, проведет она его в Раю или в Аду. Элсвите чудилось, будто её разрывают на части. Она так хотела быть правильной, хорошей девочкой для всех на свете! Она просто хотела, чтобы её любили. Во сне Хвитсерк Лодброк прижимал её к себе и бормотал на ухо, что невозможно быть хорошей для всех. Что её «правильность» — не добродетель, а лишний повод кому-то усесться ей на шею. Что родители воспитали её такой потому, что дочь, смирившаяся с их указаниями, им удобна. И что никто не может решать что-то в её жизни, кроме неё самой. Элсвита просыпалась, сворачивалась клубком, пытаясь погасить полыхающий в животе огонь, и думала: неужели её подсознание пытается давать ей подсказки, а она их просто игнорирует? Элсвита продолжала пытаться быть хорошей. До одного дня. * * * Элсвита часто ловила себя на мысли, что любит Чикаго в дождливые дни больше, чем в солнечные. Город будто подергивался легкой дымкой, что скрывала истину и позволяла хоть на какое-то редкое мгновение оказаться в сказочной стране, полной таинственных историй и туманов. Если Лондон или Дублин дождь превращал в бесконечную серость, то Чикаго становился прекраснее. Она писала реферат о творчестве Эдгара По для семинара, и на экране ноутбука одновременно было раскрыто с десяток вкладок, включая файл с работой. Элсвита старалась как можно больше брать домашней работы, чтобы не оставалось времени думать о Хвитсерке — и без того чувствовала себя школьницей со всплеском гормонов в организме. Произведения По ей нравились: кому-то они могли показаться ужасающими, но Элсвита ощущала за жутковатыми сюжетами острую тоску и безысходность, цепко державшие Эдгара Аллана в щупальцах, подобно морскому спруту. И, возможно, в какой-то, сравнительно небольшой, степени это роднило писателя с ней самой. Мать позвонила, когда Элсвита напечатала уже половину реферата. Мобильник елозил по покрывалу, орал простым эппловским рингтоном и не собирался затыкаться.  — Да, мам? — Элсвита свернула файл с работой, вытянулась на постели, слыша, как хрустят позвонки в уставшей спине.  — Вы назначили дату свадьбы? Вот так, с места — и в карьер. Никаких «Как дела, милая?» или «Ты скучаешь по Ирландии, дочка?». Просто — назначьте дату свадьбы, это важно. Элсвита закусила губу.  — Нет ещё, мама. Я…  — Я разговаривала с Экбертом. Альфред отлынивает от свадьбы. Что у вас произошло? Горло Элсвиты сдавило ледяной рукой. «Что происходит? — подумала она горько. — Ничего особенного, мама, просто мой жених не любит меня, и я ничего не могу с этим сделать. Он занят на работе и ездит к любовнице, и после свадьбы ничего не изменится, а когда Экберт умрет, Альфред сделает всё, чтобы развестись со мной. И плевать он хотел, что придется годами ждать разрешения Папы на развод. Я не нужна ему, мама. Не спрашивай, что произошло. Ах, да… Я хочу другого. Так хочу, что у меня ум за разум заходит»  — Всё в порядке. — Хорошая дочь не должна вываливать всё это на родителей. Хорошая дочь должна улыбаться, даже если кошки рвут её сердце на части. — Мы просто не можем определиться с датой свадьбы из-за моей учебы.  — Определяйтесь, — ответила мать после паузы. — К свадьбе нужно готовиться заранее, будто ты не знаешь. Элсвите хотелось закричать, разрывая тишину. Ей хотелось завыть, заплакать, и живот у неё свело от боли. Она думала: может быть, японцы не так уж и не правы? Может быть, душа действительно находится в животе? Иначе почему так болит? Ей хотелось сделать себе харакири.  — Я понимаю, мама, — ответила она, кашлянув. — Прости, у меня здесь реферат, нужно закончить сегодня.  — Завтра разве не суббота?  — Я отправлю файл по электронной почте, чтобы в понедельник уже получить свою отметку. Родители не одобряли её учебы. Мать вообще считала, что Элсвите не нужно образование, ведь за Альфредом она будет, как за каменной стеной. Отвоеванное право получить диплом Элсвита не собиралась терять так легко.  — Надеюсь, вы скоро определитесь со свадьбой. В трубке уже давно повисла давящая тишина, но Элсвита не замечала её. Она лежала на постели, глядя в потолок, и слезы, закипающие в уголках её глаз, медленно стекали по вискам к ушам. Родители полагали, что, пригрозив Альфреду, они обезопасили её от измен и слухов, но забывали, что нельзя заставить любить. Больно. Как чертовски больно. Экран ноутбука давно погас, и сумерки, смягченные дождливым полотном, накрывали комнату. Элсвита кусала губы до крови, ощущая на языке соленый привкус. Хорошая дочь не посмела рассказать матери, что жених изменяет ей регулярно, что вся его семья в курсе, но продолжают делать вид, что всё в порядке. Джудит постоянно говорит ей, что брак — это не увеселительная прогулка, это путь, полный острых камней и трудностей, но у неё с Этельвульфом получилось их преодолеть, а, значит, Альфред и Элсвита уж точно смогут, они ведь так молоды. Элсвита видела, что Джудит лжет себе, лжет другим, плетет эту паутину, всё больше запутываясь в ней сама, оплетая ей других. Кажется, старший брат Альфреда сбежал, не выдержав этого, и теперь Элсвита понимала его. И, как ни странно, понимала Альфреда, который всего лишь хотел, чтобы его принимали таким, какой он был. Он тоже сбегал из этой лжи, обрубая липкие её нити, но бежал по-другому — в чужие объятия. А вот самой Элсвите бежать было некуда. Или?.. Она распахнула глаза. Теперь она знала, что делать. И к черту всё. Единственная спичка с крохотным синим огоньком подожгла бензобак, и всё полыхнуло к черту. * * *  — Здравствуйте, мисс, — поздоровался с ней Тэм. Элсвита кивнула ему. Обнимая себя руками, она дрожала — мокрая из-за поливающего улицы Чикаго дождя, продрогшая, она боялась, что поступает глупо, неправильно, как-то не_так. Хорошие девочки так не делают. Опасаясь передумать, она быстрым шагом прошла в служебные помещения: всего лишь дважды проделанный путь до кабинета Хвитсерка врезался ей в память. Хвитсерк сидел на диване, подогнув под себя одну ногу, и заматывал костяшки пальцев правой руки бинтами.  — Принцесса? — Он вскинул голову, приподнял брови в удивлении. — Интересно… Элсвита помнила, как зарядила ему пощечину в их последнюю встречу. Тогда ей казалось — она больше никогда не захочет видеть его. Но людям свойственно ошибаться. Она выдохнула, разглядывая его: чуть взъерошенного, в полурасстегнутой рубашке (у него какие-то проблемы с воротниками?) и темных джинсах. Кулаки у него были рассажены, а на скуле темнел свежий синяк. Элсвита видела татуировку ворона, выбитую на его груди, и серебряный молот, болтающийся на шее. Как давно они не виделись? Две недели? Три? Она поймала меня на мысли, что, кажется, скучала по нему за эти дни. Хотя «скучала» — это было совсем не то слово.  — Помочь?  — Ну помоги. — Хвитсерк не стал отказываться. Господи, кажется у них вошло в привычку встречаться в его кабинете. Место встречи изменить просто нельзя. Элсвита присела рядом, принялась осторожно забинтовывать ссадины на его костяшках. — Принцесса может не только «Кровавую Мэри» пить? — насмешливо хмыкнул Хвитсерк. — Я в восхищении. Королева в восхищении! Элсвита подумала, что не зря врезала ему тогда. Могла бы и сейчас врезать. Он вполне этого заслуживал. Какого черта она вообще приехала? Впрочем, обмануть себя у неё не получилось: в животе сладко заныло, подсказывая, ПОЧЕМУ она здесь. Может быть, стоило просто поцеловать его и не устраивать эти королевские церемонии? Но Элсвиту слишком трясло от желания и страха, чтобы она могла решиться на что-то сразу.  — Если ты не заткнешься, я украшу синяком твою вторую щеку, — произнесла она, разрывая бинт и завязывая на повязке узел. Мокрая одежда всё еще противно липла к её телу.  — Попробуй. Желто-зеленые глаза насмешливо сверкали. Элсвита разозлилась: да как он вообще.? Да как он… смеет?! Но Хвитсерк перехватил её запястье здоровой рукой, потянул её на себя. И плевать он хотел, что влажная ткань её футболки оставляет мокрые пятна на его дорогущей рубашке. От соприкосновения их тел Элсвита почувствовала, что жидкое электричество разливается вдоль её позвоночника. О, Господи…  — Бога здесь нет, принцесса. — Хвитсерк зарылся перебинтованной ладонью в её волосы, чуть запрокидывая её голову назад и заставляя взглянуть ему прямо в лицо. — Здесь только я. И ты пришла ко мне сама. Зачем, принцесса? Что ты от меня хочешь? Его губы на вкус были как взрывоопасная смесь табака и виски. Элсвита впилась в них поцелуем, краем сознания понимая, что делает какую-то очень нехилую в своей жизни ошибку. Но черт и ангел, сидящие на её плечах, почему-то заглохли, и вообще в её ушах стояла такая тишина, словно перед грозой или взрывом. К черту. Всё — к черту, к Дьяволу, прямо в ледяное озеро посреди Ада, прямо на второй его круг, там она и будет гореть, остается надеяться, что с Хвитсерком вместе. Элсвиту по-прежнему трясло, но страх испарился, исчез. Всё, что она чувствовала — голод до его поцелуев и прикосновений, голод, швыряющий их друг к другу. Разомкнув губы, Хвитсерк вдохнул немного воздуха, уперся лбом в её лоб. Из-за тьмы, захлестнувшей его взгляд, желтых крапинок около зрачков, похожих на вкрапления золота, больше не было видно. Элсвита провела руками по его предплечьям, по шелку рубашки, чуть промокшему от соприкосновения с тканью её влажной футболки, запустила пальцы в его распущенные темно-русые волосы, непослушными волнами лежащие на плечах. Черт… Никто из её семьи не знал, что у неё уже был парень, иначе отец бы её прикончил. И, возможно, одного опыта отношений ещё в школе было недостаточно, чтобы знать о мужчинах всё, но её инстинкт подсказал, что, если она сейчас потрется о Хвитсерка, совсем как кошка, то…  — Мать твою, принцесса… — выдохнул он, припадая ртом к её шее, покусывая нежную кожу, там, где билась крохотная венка, слизывая подсыхающие капли воды с её шеи. Элсвита запрокинула голову, позволяя волосам упасть на спину волной. Где-то там, на задворках сознания, ведомая пытающимся очухаться разумом, настойчиво билась мысль, что она не лучше Астрид, которую так презирала, но думать об этом не хотелось. Совсем. Хвитсерк целовал её в шею, и в голове у неё туманилось. И это всё. Ей хотелось большего. Ей хотелось насыться им, его прикосновениями, а не получалось. Но Хвитсерк вдруг отстранился.  — Лучше поезжай домой, принцесса, — прошептал он ей на ухо. Черт, да он издевается, что ли?! Элсвита уставилась на него, широко распахнув глаза. Его губы, чуть припухшие и алые, растянулись в усмешке. Хвитсерк наслаждался произведенным эффектом, как лучшим на свете фильмом, и ей захотелось послать его в такие дебри, что мама бы ужаснулась, услышав столь грубые слова. Но Элсвита сдержалась. Она молча слезла с его колен. Он хочет, чтобы она ушла? Так она и поступит, и это будет самым верным решением. Что на неё вообще, черт возьми, нашло? С ума она, что ли, сошла? Пусть Альфред не любит её, это ещё не повод вести себя, как последняя шлюха.  — Принцесса. — Хвитсерк поднялся, ухватил её за руку, притягивая обратно к себе. Как бы Элсвита не упиралась, он был сильнее. — Подожди. Не спеши так.  — Что тебе нужно? Элсвита старалась не смотреть ему в глаза, потому что они завораживали её, окутывали колдовским туманом. Взгляд Хвитсерка обещал ей, что всё на свете возможно, и, если она позволит ему, он будет творить с ней совершенно прекрасные и совершенно ужасные вещи, и ей точно понравится. Она терялась в его глазах, будто маленькая девочка в тенистом и опасном лесу. Она и чувствовала себя маленькой девочкой, по незнанию открывшей ящик Пандоры.  — Я хочу тебя, принцесса, — просто сказал Хвитсерк. — Думаю, ты заметила. Но так, как происходит сейчас, дела не делаются. Есть вещи, которые даже для меня могут быть дохрена слишком. И я хочу предложить тебе уговор… — Он закусил губу, глядя ей прямо в глаза, и в его зрачках черти плясали свой дикий танец победы. — Я дам тебе время до следующего воскресенья — решить, хочешь ли ты этого. Элсвита с трудом понимала, о чем он говорит. Она понимала, что ей нужно вырваться, собрать остатки гордости, которую она так возмутительно послала ко всем чертям, и уйти, но не могла. Хвитсерк гипнотизировал её, и она следовала за ним, как кролик следует прямо в разинутую змеиную пасть.  — Что…? Хвитсерк склонился прямо к её уху и прошептал:  — Я буду трахать тебя, принцесса, пока ты не перестанешь держаться на ногах, а все соседи не выучат моё имя наизусть. Я буду целовать тебя, пока ты не забудешь, как зовут тебя саму. Я хочу слышать, как ты умоляешь меня не останавливаться… — Горячее дыхание обожгло ей кожу, и Элсвита едва слышно выдохнула. От его слов у неё мутилось в голове. — Я хочу, чтобы ты думала об этом, когда пойдешь в душ сегодня. И когда уляжешься спать. Я хочу, чтобы ты думала о моих словах всю неделю. — Он притянул её так близко, что Элсвита буквально врезалась в него, задохнулась, уперлась ладонями в его грудь в попытке отстраниться. — И ты будешь думать обо мне, я знаю… Его шепот на ухо чудился Элсвите голосом Люцифера, о котором её предупреждал священник на уроках религии. Да только она всегда хотела познакомиться с Дьяволом. О нет, Хвитсерк не будет гореть с ней на одном круге Ада. Возможно, он будет поджигать её сковородку.  — Почему не сейчас? — еле слышно произнесла она. Элсвита понимала, что так поступать нельзя, определенно нельзя, но тело было сильнее разума, и ей хотелось заплакать от желания. Неделя. А что неделя? За семь дней она может придумать тысячу причин не делать того, чего так сильно хочется. Хвитсерк приподнял её лицо за подбородок, провел большим пальцем по её губам.  — Потому что я хочу, чтобы ты понимала, на что идешь. Из нас двоих только я свободен. Упоминание об Альфреде привело Элсвиту в чувство. Но Хвитсерк держал её крепко, не вырваться. Следующий поцелуй выбил пол у неё из-под ног, и Элсвита вцепилась в плечи Хвитсерка, отвечая ему так же страстно, почти яростно, кусая его губы, вжимаясь в него всем телом. И она знала, что Альфред никогда не стал бы целовать её так.  — Увидимся через неделю, принцесса. И Элсвита знала, что семь чертовых дней станут для неё настоящей китайской пыткой.