Ничего более (но это серьезно)

Миссия как миссия. Раскидать ублюдков, дождаться полиции и потом пялиться на классную задницу Тошинори. Яги — тот самый, по которому не грех сохнуть и еще мечтать сорвать с него геройские шмотки, чтобы водить шершавыми руками по груди, чтобы в животе тянуло, чтобы жаждать, чтобы целовать нежную кожу на бедрах. Энджи привык дышать через раз: именно так, когда сердце гулко стучит, губы дрожат, а тело перестаешь чувствовать. Энджи привык скрывать это — так по-детски, строит из себя непонятно что. И мутит. Его мутит от самого себя, только подумает — тошнит-тошнит-тошнит. Все кричит. Забудь его. Забудь. Выкинь из… Хочется сдохнуть как никогда, когда Тошинори пытается проявить заботу. Как самый настоящий друг. Как самое настоящее ничего более. Иногда кажется, что Энджи тупой — он сам себе таким кажется, потому что его откидывают в сторону метров на пять, и, кажется, он ломает руку в локтевом сгибе. Хруст расходится по всей руке, а затем отдает в шею. Энджи думает: «Хах, вот же ж блять», — а рвущее мышцы изнутри подходит только сейчас. Такое жгучее. Такое настоящее. И Энджи чувствует себя живым, пиздецки тупым, и еще — чувствует боль, пронизывающую, раздирающую — еще никогда до, он не ломал руки вот так: ударившись сгибом о камни-обломки, наплевав на свою жизнь, когда решил, что терять нечего и бросился на урода-преступника. В самом-то деле: одним Энджи меньше, одним больше. А потом он думает: «Да похуй». Где-то на переферии звучит четкое: «Пиздеж». Энджи пиздит даже себе — и это здорово, потому что он привык пиздеть и не любить Тошинори (но это пиздеж тоже, но об этом он подумает потом как-нибудь, когда не будет умирать). Тошинори следит за собой, улыбается приветливо (и потрясающе) и смотрит красивыми голубыми глазами. А Энджи может не мыться и не выходить никуда из своего дома неделями. Но, блять. Тошинори заебал. Не любить Тошинори заебало. Пиздеть самому себе — заебало. Все было нормально: Энджи было похуй, он лежал в обломках, и у него сломана не только рука — самое время сдохнуть. И тут над самым ухом: — У тебя позвоночник цел?! — криком, как если бы Тошинори было не все равно. Оглушило, и в ушах зазвенело. Энджи говорит: — Да. Единственное, что тут сломалось — его ровное дыхание. Лучше бы хребет. Напополам. Чтобы подохнуть как собака здесь, и чтобы Тошинори не клал свою руку успокаивающе на грудь. «Да пошел ты нахуй», — вот только сил говорить уже не остается, вырывается жалкий хрип, и Энджи стихает. Энджи хочется попросить о поцелуе. Энджи много чего хочется. Но у него поломана рука, несколько ребер, и поэтому Тошинори закидывает себе через плечо его вторую — здоровую — и тащит на себе, к лазарету. — Ты мог умереть, — Тошинори говорит весомо, будто что-то да значит. Вообще-то это по плану (просто Тошинори всегда пиздит об этом). — Умирают все. — Все, — соглашается Тошинори. Ебаный ублюдок, это было по плану. Чертова миссия. Чертовы графики "успешно выполненных", лазарет и нежные руки, накладывающие шину. — Ты не шевели ей, ладно? Энджи закатывает глаза, отвечает: — Да, мамочка. Тошинори хмыкает, Тошинори откидывает спавшие волосы в сторону, чтобы не мешали. Рука тянется к ним сама. Не по плану. «Да ты помешавшийся пидор», — шепчет что-то в голове. «Ты втрескался», — смеется что-то в голове. Безнадежный пидор. Помешанный — повторяет что-то в голове, но плевать. Энджи это вполне подходит, он не спорит. Разве что руку таки убирает и к Тошинори он больше не тянется. Как глупо. Он усмехается, а Тошинори интересуется: — Что такое? Энджи мажет одними пальцами по воздуху: — Думаю о своем. Ничего такого, о чем стоило бы говорить. Вслух. — Как рука? — Словно сломанная. — Не смешно. В принципе, Энджи не тот-парень-который-берет-юмором. Энджи парень, который берет грустным ебальником и нытьем о тяжкой доле. Да пошел ты нахуй, Энджи. Энджи бы согласился и на это, но ему хочется трахать Тошинори — и это не та его проблема, которую он мог бы решить так легко. Он вообще не умеет их решать. Энджи — бесперспективный, Тошинори — не пидор, кажется. Не повезло Энджи с влюбленностью, надо было выбирать кого-нибудь попроще. Надо было не замахиваться. Хрупкий-хрупкий Тошинори разносит врагов щелчками пальцев, крепкий-крепкий Энджи выше на голову и шире в плечах в полтора раза — ломает руки. «Да ты проебался», — думается. «Ага», — думается. И много какой разной хуйни еще думается. Потому что это именно так и называется: в пятнадцать ты хочешь быть лучшим в мире, чтобы Тошинори обратил на тебя внимание, а в двадцать становишься на второе место, потому что на первом — тот самый Тошинори. Бессмысленно говорить: «Я люблю тебя», будучи последним кретином. Из всех людей мира. Энджи так угораздило именно в него. Вот только он на жертву не тянет, скорее на «да пошел ты нахуй» — потому что таких не жалеют. Энджи далеко до того, кого-можно-полюбить. А Тошинори все понимает — и горько-горько смотрит, прожигая взглядом. Спасите Энджи Тодороки.