Hogwarts: Wild Hunt

Пока остальные бойцы отряда «Вито» (название возникло спонтанно и всем понравилось, а предложивший его Терренс, хихикая, пообещал снабдить всех соответствующей литературой, что вызвало у меня слабое чувство иррациональной паники) возвращали Слагхорна на место и собирались где-то отмечать успешно выполненное задание, Флинт отправился со мной за своей наградой. Вообще говоря, ребята все сделали бы и без поощрения, но я решил, что еще немного «прикормить» свой спецназ будет нелишним. Да и молодым всегда полезно взглянуть, как дерутся профессионалы в невыгодных условиях против врагов, которые на порядок превосходят их по численности и грубой силе. …Итак, Флинт, издавая нечленораздельные звуки, смотрел в думосборе битву в Кастель Равелло, а я постигал дзен за чисткой пистолета. Вот надо было сразу этим заняться, а не на прогулку выходить… И нервы успокаивает, и думается отлично! У меня как раз были свободные очки навыка, и я пожертвовал один в ветку артефакторики, чтобы обновить чары на оружии и патронах. Еще я взял, наконец, «Дэдшота», но его надо было качнуть… Занимаясь всем этим, я размышлял о словах Йеннифер. Запугать чародейку так, как Горация, разумеется, не удалось, и когда первый шок от подавления Тьмы другой Тьмой прошел, ведьма снова сделалась невыносимой. Положение спасло чудо: по какой-то причине Йеннифер было очень важно узнать от меня пророчество о Найтингейл, и спустя почти час возни и препирательств мы заключили магический контракт. В обмен на текст пророчества ведьма обещала в самые сжатые сроки предоставить мне (и только мне) его полную трактовку, а также поделиться сведениями (самыми общими, «ты что, обнаглел, Снейп») о Белом Хладе и Предназначении. То, что я услышал, мне очень не понравилось. По большому счету, никакой по-настоящему точной и достоверной информацией о том и другом не владел вообще никто (по крайней мере, Йеннифер таких не знала). Вопросом Белого Хлада мало кто занимался среди волшебников, зато много исследований проводили… магглы! Это был сюрприз. Оказывается, человеческие ученые безо всякого гадания на чаинках предсказывали планете нечто под названием «глобальное потепление», за которым неизбежно последует «ледниковый период». В рамках этой научной теории первое пророчество Итлинны трактовалось как описание взаимосвязи между постепенным похолоданием климата на Земле и упадком человеческой цивилизации… С этой точки зрения все выглядело сравнительно оптимистично: мир не погибнет, а просто изменится, и люди вместе с другими расами, пройдя через войны, голод и вымирание, постепенно научатся жить в новых условиях. На мой вопрос, как весь этот процесс уместится в оставшиеся девять лет текущего столетия, Йеннифер пояснила: календарь эльфов сильно отличается от людского, и слово «Век» в переводах пророчеств — просто закрепившаяся ошибка. На самом деле правильно обозначать временной промежуток «Эпохой Меча и Топора», то есть отрезком длиной в несколько сотен, а то и тысяч лет. …Вот только оптимистичная версия никак не сходилась со всем остальным. Зато очень хорошо сходилась версия пессимистичная… Те исследователи, кто не был даже знаком с теориями магглов, считали Белый Хлад магическим явлением колоссальной разрушительной мощи. Якобы миры, тронутые Белым Хладом, навеки обращаются в абсолютно безжизненную ледяную пустыню, где царствуют лишь ветер, снег и некие загадочные «гончие». Белый Хлад, утверждали ученые, это неизбежный конец любого мира. Он наступает, когда (по версии церковников) переполняется чаша грехов разумных существ и Создатель отворачивается от Своего творения, прекращая даровать ему Свою силу и благодать… или же (по версии независимых исследователей) дисбаланс Света и Тьмы достигает уровня, когда его уже ничем нельзя выправить, и происходит коллапс всей магии мира. На этот моменте я схватился за голову и потребовал разъяснений. Йеннифер, презрительно кривясь, поведала следующее (и велела не заикаться об этом в приличном обществе, не то сразу аннулируют неприкосновенность и арестуют за опасную ересь): поскольку в нашем мире существуют две Силы с противоположной полярностью, они должны находиться в равновесии. Однако по ряду причин идеальное равновесие невозможно, и то и дело происходит перекос в ту или другую сторону, что, в свою очередь, порождает активное противодействие. Потому все известные прорывы Тьмы — это как раз попытки одной из Сил восстановить нарушенный баланс… «А что будет, если не получится?» — спросил я. Чародейка невесело хмыкнула: «Тогда прорвется Хаос». Он же Ганон — условно физическое воплощение Хаоса. Последствия его прихода в мир описывают хроники падения Хайрула: тогда скверна затопила страну, порождая полчища монстров, которые опустошили некогда великую цивилизацию, выжгли все живое на своем пути и двинулись во все концы света… Миру несказанно повезло, что принцесса Зельда, сильнейшая после Андрасте Верховная Жрица в истории, вместе с величайшими воинами Хайрула отдала свою жизнь и даже посмертие, чтобы остановить Великого Зверя. В тот раз Ганона удалось загнать обратно в Тень… «И вот тут начинаются неподтвержденные догадки», — с некоторой досадой сказала Йеннифер. Как Белый Хлад связан с Ганоном? Достоверно известно, что после уничтожения Хайрула было несколько десятилетий аномально холодных зим, однако постепенно климатический сдвиг сошел на нет. Являлось ли это отголоском Белого Хлада? Или просто последствиями сильной магии? Зима восемьдесят первого — восемьдесят второго тоже была довольно суровой… Среди сторонников теории, которой придерживалась Йеннифер, бытовало мнение, что Белый Хлад приходит, когда скверна Ганона стирает все живое с лица земли, и цель катаклизма — ликвидировать мир полностью, сделать его абсолютно непригодным не только для жизни, но и для проявлений Хаоса. Вроде как последняя милость Создателя… И вот тут мы подошли к Ласточке. К спасительнице, к Aen Hen Ichaer… К тому, что подозрительно напоминало искусственную лазейку в великом замысле Бога, сиречь Предназначении... И дальше Йеннифер отказалась говорить. Я слушал ее пульс и не верил собственным ушам: она… просто… не знала. Абзац. …Я уже собирал пистолет обратно, когда в дверь постучали. Обостренный вампирский слух помог различить, что стучат не на уровне глаз взрослого человека, а где-то в середину двери, причем несильно и даже как-то робко… — Поттер, — вздохнул я и пошел открывать. Вместо одного ребенка в кабинет ввалилось сразу шестеро. — Сэр, здравствуйте! А мы с отработки, которую вы назначили… — Мистер Филч сказал, что больше не возьмет нас вместе даже полы мыть, потому что мы кучка безответственных хулиганов… Но это же не так! — Конечно, не так, Грейнджер! Безответственные хулиганы тут только вы, трое гриффов… — А кто исподтишка натравил швабру на миссис Норрис, а, Драко? — Эта кошка мявчит на меня без уважения… — Так, а ну тихо! — прикрикнул я на этот балаган. — Что вы тут забыли? Поттер смущенно почесал в затылке: — Мы это… с Невом за компанию пришли. Я взглянул на Лонгботтома — тот мялся за спинами товарищей и смотрел в пол. — Так. Вы пятеро — выметайтесь. И не вздумайте подслушивать под дверью, ясно? Особенно вас касается, мистер Малфой. Поттер… с вами, я думаю, мы еще поговорим у директора, так что брысь. Ребятишки понурились и гуськом побрели в коридор. Через каждый шаг они (даже Крэбб и Гойл!) оглядывались, бросая на меня невинные взгляды и душераздирающе вздыхая… Я твердо закрыл за ними дверь. Флинт все еще плавал в Омуте Памяти, прокручивая мои воспоминания незнамо по какому кругу (все самое компрометирующее я оттуда, конечно, вырезал, оставив лишь саму битву монахов и рыцарей против вампиров), так что я повел все еще не поднимавшего глаз мальчишку к камину. — Итак… — Она мучилась, сэр? — Лонгботтом, — вздохнул я, поскольку примерно таких вопросов и ожидал. — Ну вы-то с чего взяли, что я имею отношение к смерти Беллатрисы Лестрейндж? Пацан упрямо сжал кулаки: — Потому что вы говорили, что за моих родителей есть кому отомстить! Лишь вы один сказали такое, когда все остальные взрослые только и твердили, что «Создатель ее накажет», «справедливость восторжествует»… — он скривился презрительно и зло. — Даже авроры! Даже бабушка! Все внушали мне, что месть бессмысленна, маму с папой она не вернет, это будет просто грех на чьей-то душе… Если все светлые такие тру́сы, то будь я проклят, если стану одним из них! — Ну-ка сбавьте обороты, — даже опешил я и оперативно накапал мальчишке успокоительного. Тот яростно всхлипнул и опрокинул в себя содержимое стакана таким жестом, что мне захотелось то ли дать ему подзатыльник, то ли нервно расхохотаться… — Пожалуйста, — тихо произнес Невилл, когда его перестало трясти, — сэр, просто ответьте: она мучилась? Ну вот что мне с ним делать?.. — Да, мучилась. Это была очень тяжелая смерть. Лонгботтом замолчал. Я достал кое-что из-за пазухи и повертел в руках. — Это… — выдохнул мальчик, впившись взглядом в предмет. — Это же… — Вы помните ее? — Да! Это палочка Беллатрисы, она снилась мне в кошмарах с самого детства… — Возьмите. Я протянул Невиллу изогнутый кусок черного, словно обугленного дерева, который в Дун Тынне забрал с трупа прежде, чем явилась кавалерия. Не веря своим глазам, мальчик осторожно взял палочку в руки. — Сейчас на ней подавляющие чары, так что палочка не причинит вам вреда. Без них касаться не советую. — А… — Да. Она ваша. Делайте с ней, что хотите. На какое-то время повисло напряженное молчание, а потом... Лицо Невилла исказилось. Он стиснул кусок дерева так крепко, что между пальцев посыпались алые искры. Они обжигали кожу ребенка, оставляя красные следы, и я дернулся, чувствуя: сейчас мои простенькие чары слетят, как шелуха… Мальчик вскрикнул — и в этом вопле было столько ярости, боли, горя, сколько просто не должно умещаться в сердце ребенка. Палочка Беллатрисы треснула и развалилась пополам. Из размочаленных концов потекла Тьма — черный дым пополам с огнем, — но я не успел сделать абсолютно ничего: глаза Невилла полыхнули белым, и вспышка света… нет, Света — ударной волной разошлась по комнате. Я ослеп, вдавленный в кресло выплеснутой мощью, успев заметить только, как белое пламя выжигает дотла черноту Тьмы, а сами обломки палочки рассыпаются пылью; где-то в другой комнате со стоном упал на пол Флинт… Моя собственная Тьма злобно рванулась в ответ на атаку. Борясь с болью, я усилием воли усмирил ее, одновременно сползая с сиденья и отодвигаясь к камину. Свет еще полыхал, заставляя все внутри меня скручиваться в спазме, когда я нащупал дымолетный порох и швырнул в огонь: — Помона!..

***

В отключке я провел всего несколько минут. Флинт, которого зацепило лишь слегка, тоже быстро оправился и сейчас благоразумно убрался восвояси, взглядом пообещав зайти позже. — Невероятно. Определяющий выброс в одиннадцать лет! Что его спровоцировало?! Помона не ответила — она сосредоточенно хлопотала над устроенным на диване Лонгботтомом. Тот потерял сознание и заработал приличное истощение, однако его жизни, к счастью, ничто не угрожало… Альбус перевел растерянный взгляд на меня. Я пожал плечами. — Ты не знаешь, Северус, или не хочешь говорить? — А это важно? Мальчишка светлый, так какая разница, узнали мы это сейчас или через пару лет? Директор укоризненно покачал головой: — У магов цвет определяется в период полового созревания не просто так. Магия и физиология взаимосвязаны, сбой одного неизбежно скажется на другом… — Но не во всех случаях это плохо, — подала голос Спраут, отходя от дивана. — С Невиллом все будет в порядке. Просто он теперь станет развиваться быстрее сверстников… Как повезло, что я взяла его в личные ученики! Подкорректирую программу обучения, попрошу Гиппократа подобрать курс укрепляющих зелий. Справимся!.. Ох, а как вы, Северус? — спохватилась она. — По вам же так, простите, шарахнуло… — Шарахалка не выросла, — вздохнул я. — Вот что: не трогайте пацана какое-то время. Ему нужно будет прийти в себя. Помона кивнула и, легко подняв мальчика на руки, исчезла в камине. Дамблдор проводил их взглядом и повернулся ко мне. — Не надо на меня так смотреть! — Как же, Северус? — Будто я тут с Лонгботтома кожу снимал, а потом пришивал обратно! Альбус тяжело вздохнул и уселся в кресло, запустив пальцы в бороду. — Почему? — помолчав, спросил он тихо. — Почему ты стал так силен? Не только людей, но саму магию вокруг тебя лихорадит… словно ты — центр огромной воронки, в которую неумолимо затягивает все мироздание… — И что это значит? — вздернул я бровь. Дамблдор повел ладонью, и перед ним возник столик из его кабинета, сервированный чаем. Изящный чайник взлетел в воздух, наполняя чашку. Директор отхлебнул, причмокнул… — Я больше не могу контролировать ситуацию, — сказал он наконец. — В прошлой войне я отточил собственную стратегию, но теперь… она просто не работает. Мои планы рушатся. Я не получаю достаточной информации, а мои люди… перестали беспрекословно подчиняться. И началось все с тебя, Северус. Я прищурился, прокручивая в голове варианты ответных реплик, но Альбус поднял руку, прося помолчать. — Я не обвиняю тебя, Северус. Только констатирую факт… Ты больше не мой подчиненный — напротив, ты уверенно вытесняешь меня с поста главнокомандующего: твое слово против моего все чаще оказывается весомее, за тобой, а не за мной, идет все больше людей… Как ты перетянул на свою сторону капитана Резерфорда, я не понимаю до сих пор. Он ведь был одним из яростнейших паладинов Церкви, от его руки пало столько темных… А теперь сэр Каллен готов защищать тебя даже от Ее Святейшества! Да, — кивнул Альбус на мой вопросительный взгляд, — Доротея рассказала, как он чуть не схватился за меч, когда она велела доставить тебя к ней. Это поразительно, Северус… Как ты это сделал? — Ничего я не делал, — буркнул я. Дамблдор сухо усмехнулся: — Конечно. В этом вся суть: ты ничего не делаешь. Не соблазняешь, не запугиваешь, не смущаешь умы агитационными речами, как все прочие… нормальные Темные Лорды. Гриндевальд мог парой фраз превратить человека в своего сторонника, но тебе — не требуется даже этого… Я смотрю на Слизерин и вижу армию, которая безо всяких официальных клятв верна тебе больше, чем Волдеморту были верны Пожиратели Смерти. Уверен: попытайся я возродить Орден Феникса — и он тоже станет твоим раньше, чем я успею произнести напутственную речь… — Да не нужен мне ваш Орден… — Дай мне договорить, Северус. Пожалуйста. Я хочу, чтобы ты понял… — директор вздохнул и устало поправил очки. — Когда Геллерт ушел и начал свою войну, я думал, что только Мордред мог быть ужаснее его. То, что творил мой бывший… друг, как легко он побеждал, используя против меня мою же власть… Меня называют Великим Магом, Северус, но правда в том, что Гриндевальд тоже им был. И после него, глядя уже на Тома Реддла, я думал: он силен, он страшен, однако он — лишь тень Геллерта… Я ошибся, Северус. Но не во всем. Величайший Темный Лорд нашего века — не Гриндевальд и не Волдеморт… а ты. — Я не Темный Лорд! — теперь уже разозлился я. Что за грязные инсинуации… Альбус приподнял брови: — Правда? Закатай левый рукав, пожалуйста. — Зачем… — Просто сделай это. Я фыркнул и раздраженно дернул рукав вверх, обнажая пожирательскую татуировку. Дамблдор приглашающе повел ладонью: — Убери ее. В смысле?! — Эта метка — очень древняя и сугубо запрещенная разновидность магии контроля, способ доносить до слуг волю хозяина. Похожие чары лежат на домашних эльфах, они — часть их контракта… Неподчинение любого рода активирует метку, и носитель чувствует боль — тем более сильную, чем серьезнее оплошность. Скажи, Северус, давно ты в последний раз ощущал боль в метке? Вот тут я смутился. А ведь и правда… — Лорда Малфоя, насколько мне известно, боль мучает довольно сильно, он держится на зельях и алкоголе… А вот ты про метку совершенно забыл, я не ошибаюсь? Черт, черт, черт… — Избавься от нее, Северус. У Волдеморта больше нет над тобой власти. Я уставился на метку. Нарисованная змея, словно почувствовав мой взгляд, ожила и задвигалась, скаля ядовитые зубы… Ну попробуем. — Изыди. Татуировка зашевелилась агрессивнее. Череп шире раздвинул челюсти, из пасти змеи показался раздвоенный язык… — Изыди, блеать! — разозлился я, и моя рука вспыхнула черно-красным огнем. Пламя лизнуло метку. Змея конвульсивно дернулась, свиваясь в кольца, затем попыталась спрятаться в черепе… Я наддал, и татуировка смазалась, будто стекая с кожи. Почти физически я ощутил, как моя воля сталкивается с чужой, как та давит на меня… а затем прогибается, отступает — и в конце концов исчезает совсем. Тьма развеялась. Кожа на левой руке была совершенно чистой. Твою. Же. Мать...