Hogwarts: Wild Hunt

…Глаза у Люциуса были круглые, как блюдца. Он неверяще разглядывал свою левую руку и больше не нудил, зачем да зачем я позвал его к себе ни свет ни заря… — Так мне теперь… тебя называть повелителем? — спросил он наконец. Я нахмурился сердито: — Ну хоть ты не издевайся. — А темнолордское имя ты себе уже придумал? «Лорд Снейп», знаешь, как-то не комильфо звучит… — Заткнись. — А униформа у нас будет? Ну там, черный плащ, пластмассовые накладные клыки? — Заткнись-заткнись-заткнись… Раздался стук, и в кабинет заглянул игнорирующий-все-чертовы-замки-Хиггс: — Здра… О, лорд Малфой, добрый вечер, не знал, что вы здесь! Мне зайти позже… дон Североне? Я зарычал и дернул из кобуры пистолет.

***

…Оказалось, погоняло «дон Североне» с легкой руки проклятого Терренса приклеилось ко мне намертво. Люциус повлиять на общественность отказался и только гнусно ржал. Он, сука, тоже был начитанным… Впрочем, у меня были дела поважнее всего этого бреда с темнолордством. Я отправлялся в Австрию. Координаты мне, повздыхав, выдал Дамблдор, когда я дернул его с завтрака и изложил суть внеплановой командировки… «Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, — сказал он, сверкая очками. — Но, Северус, прошу тебя, будь благоразумен! Геллерт отличный манипулятор… Помни: освобождать его из тюрьмы — это очень, очень плохая идея. Пожалуйста, не делай этого ни в коем случае!» Я лишь кивнул, потому что такой глупости у меня и в мыслях не было. Положа руку на сердце, идея увидеться с Гриндевальдом возникла у меня спонтанно: все-таки неофициальное звание Темного Лорда тешило мое эго больше, чем я готов был признать, и было до смерти любопытно, с какими же индивидами Дамблдор поставил меня в один ряд. Кроме того — и это уже было почти самооправдание — кто как не Геллерт Гриндевальд знает о Ганоне больше других? Волдеморт, разве что, но с ним мне поболтать за чашкой чая никак не светит… Короче говоря, я представил этот визит как «перенятие опыта старшего поколения», а Дамблдор на это купился — из чего я заключил, что по какой-то причине он не против моего начинания. Ну вот и ладушки. Поспрашиваем предшественника, как он дошел до жизни такой…

***

…В горах было красиво. Я помнил Австрию по другой жизни, по другому миру… и здесь она была столь же прекрасна. Эрик воспроизвел резкие очертания заснеженных хребтов так любовно, будто сам лелеял нежные воспоминания, связанные с ними… А может, так оно и есть. Кто знает, что из Господних творений больше всего полюбилось пылающему взору Солнца? Я стоял на льду, сковавшем острый пик, и передо мной из клубящегося в долине тумана проступал силуэт за́мка. Серый, словно бы вырастающий из тела гор, он выделялся лишь слепящим блеском оконных стекол — и то лишь потому, что ключ от защитных чар давал мне их видеть. Вот уж не верю, что это изначально задумывалось как тюрьма. К чему запирать врагов, когда их можно просто убить?.. Возле ворот, окованных гномьей сталью и переливавшихся сполохами чар, я остановился.

«РАДИ ОБЩЕГО БЛАГА»

«Я знаю, что он имел в виду, высекая этот девиз на воротах Нурменгарда. А вот тебе, чтобы понять это, придется немного подумать…» Так что же? Святая уверенность в собственной правоте? Циничная насмешка над стороной Света? Или какой-то очень тонкий намек?.. Последняя мысль задела во мне ту струну, которую я зарекся трогать, и отозвалась тупой застарелой болью. Да ну, Эрик просто НЕ МОГ поступить так жестоко… — Нет, — сказал я себе. — Он мог. «Ради общего блага»… С глухой злостью я толкнул ворота, и они распахнулись. Нурменгард дохнул на меня пустотой. — Вот к чему приводит стремление к общему благу, — сказал я, разнося эхо по мрачным, заросшим пылью и мхом огромным залам. — Только к страданиям и потерям. Война за счастье проиграна уже потому, что это — война. — …А что, если насилия не избежать? — спросил Гриндевальд таким тоном, словно мы вели эту беседу уже очень давно. — Что, если ради жизни своих любимых приходится убивать миллионы? — Это уже не «общее благо», — ответил я, присаживаясь на пол в самой тесной камере самой высокой башни. — Это эгоизм и собственничество. Исхудавший, завернутый в рубище старик со странного вида бельмом на глазу пожал костлявыми плечами: — Парадокс детской слезинки. Мы можем сколько угодно печься о судьбе всего своего вида, однако стоит узреть страдания одного конкретного человека, небезразличного нам, и мы посылаем к черту все остальное. Это свойственно не только темным, как все считают, это — глубокий животный инстинкт. Наша самка, наш детеныш — вот установленный само́й природой приоритет, изменить который нам не под силу. — И кого защищал ты? — Думаешь, знание моих ошибок поможет тебе сделать все правильно? — по высохшим губам скользнула горькая усмешка. — Но ты пришел с верными вопросами — в отличие от того мальчишки с кровью змеиных королев в жилах, который лишь хотел знать, где моя волшебная палочка… Поэтому я отвечу тебе. Я стремился защитить Альбуса Дамблдора… и единственным способом это сделать было победить его. Но я не смог. В решающий момент у меня дрогнула рука, потому что никогда — ни до, ни после — я никого не любил так сильно, как его. Причинить ему боль, даже во спасение… У меня просто не хватило сил. — Выражайся конкретнее, Геллерт, — жестко сказал я, глядя ему в глаза. — Твои романтические терзания меня мало волнуют. Я должен знать… — Избавь меня, — хмыкнул узник, — от дешевой брутальности второсортного цинизма. Лишь одна вещь заставляет человека задуматься об общем благе, и это — несчастная любовь. Познав же любовь в полном объеме, даже самый ярый фанатик бросит свой пылающий меч и возьмется за мирный плуг… Судьбы мира перестают волновать нас, когда рядом — простое счастье одной крошечной семьи. — Люди постоянно жертвуют семьей ради высших целей. — Я знаю легенду об Аврааме, не сомневайся. Он был хреновым отцом. Ему не хватило духу послать Глас Божий к чертовой матери… — Гриндевальд коротко рассмеялся, и в сердце у меня что-то кольнуло. — Интересно, Господь и правда пощадил Авраама и вознаградил его за послушание? Или окончание истории — всего лишь мораль, придуманная людьми для самоутешения, а Исаака на самом деле зарезали, как барана? — Нет, не зарезали, — ответил я хрипло и, спохватившись, добавил: — Мне так кажется… Старик непонятно улыбнулся, сверля меня взглядом не по возрасту живых глаз. — Так или иначе, — произнес он, — даже Авраам верил, что, жертвуя одним сыном, он принесет благо всем остальным своим сыновьям. Он пекся о своем клане, прекрасно понимая, что процветание того означает бедствия для других семей. Суровые времена, суровая жизнь… — Ты отклонился от темы. — Напротив. Я объясняю тебе суть семейных уз — ведь ты вырос без родительской любви, я прав? И ты пал во Тьму ради силы, способной сделать мир таким, в какой тебе не страшно будет выпустить своих детей? — Ты ничего не знаешь обо мне. — Я знаю больше, чем ты думаешь, Северус, — осклабился Гриндевальд, наклоняясь вперед и кладя руки в двимеритовых кандалах на согнутые колени. — Я заперт в собственном замке — неужели ты считаешь, будто это и впрямь глухая тюрьма для меня?.. Альбусу тоже не хватило духу послать всех к чертовой матери, но ему, по крайней мере, достало смелости сохранить мне жизнь вопреки воле фанатиков с пылающими мечами. А пока я жив — я свободен. — Раз так… почему ты все еще здесь? — Я сделал, что мог. На время восстановил баланс Света и Тьмы… Ненадолго, я хотел выиграть больше лет, но мое дело удалось кое-как продолжить этому сопляку Волдеморту, так что в конечном итоге все сложилось довольно приемлемо. Я хмыкнул удивленно. Вот как, значит?.. — А Дамблдору ты о своей настоящей цели говорил? Может, вы вместе добились бы большего? — Говорил. И мы действительно пытались работать вместе. Но он упрямо считает, что благая цель не оправдывает войны и геноцид, сколь бы высока ни была их эффективность… При этом сам Альбус ничего по-настоящему дельного так и не предложил. Мы помолчали немного. Все это наводило на какую-то важную мысль, но я все никак не мог ее ухватить… В конце концов я сдался и сказал о другом: — Так или иначе, Волдеморт не стремится к балансу. Он хочет выпустить Зверя Хаоса и скормить ему этот мир в надежде на Царствие Тьмы! — Лозунги Мордреда, — поморщился Гриндевальд. — Этот идиот вправду поверил им или просто водит всех вас за нос? — Хрен его знает, — честно ответил я. — Проработав на ублюдка пять с лишним лет, я так и не понял, что на самом деле творится у него в голове. — Плохо, что сказать… И ты не можешь просто убить его, потому как тварь понаделала крестражей? — Откуда знаешь? — Это логично. Любой уважающий себя Темный Лорд хотя бы парочку филактерий да имеет. У тебя ведь тоже есть? Я промолчал, подумав, что мне эта хрень без надобности… А потом вдруг осознал: ведь мой Журнал со страницей для сейвов — тоже можно расценивать как крестраж! С того света возвращает, несохраненная память стирается… Вот черт! Старик улыбнулся, словно мог прочесть мои мысли, и чуть склонил голову набок: — Ты давно интересовал меня, Северус. Едва появилась информация, что угасающий род Принц обзавелся бастардом, я нутром почуял потенциал. С Принцами, гипотетическими потомками вампиров, мало кто хотел родниться, так что в последние несколько сотен лет они практически погрязли в инцесте… А тут — вливание свежей крови! Пусть даже маггловской, это неважно… Как и в случае Гонтов, наследие должно было проявиться. Вот только вампир и нага — по силе совершенно не сравнимы… Все трясутся при звуке имени этого несчастного Волдеморта — а следовало бы трястись, слыша твое. — Ты что сейчас — соблазняешь меня комплиментами? — не понял я. Геллерт сипло расхохотался. — А даже если и так? — Давай по существу, — фыркнул я. — Хватит отвлекаться на глупости, расскажи лучше, как ты баланс Света и Тьмы выправлял! — Как-как, — все еще посмеиваясь, пожал плечами тот. — Пропагандой и террором! Дорожка для Тьмы пролегает в наш мир не через разрывы, как принято думать, а через души людей. Там проникновенная речь, тут кровавая бойня… И глядите-ка: в родильных домах резко подскакивает процент младенцев со скрытой Тьмой внутри. Это отработанная схема, Северус. Точно так же действовал, к примеру, Мордред в Средние века, или Зант в Хайруле сотни лет назад… Но они оба были фанатиками, поэтому не соблюдали меры и в итоге добились чрезмерного перекоса мирового баланса в сторону Тьмы, что и поспособствовало прорыву Ганона. — А ты, значит, к этому не стремился? Гриндевальд поднял седые брови: — Я похож на психа?.. Да, наш мир далеко не идеален, однако превращать его в мертвую пустыню — это не выход! Как говорил Прокуратор Понтий Пилат… — «Лучше уж своими руками убить, если нужно, половину населения, чем не решить проблему и потерять вообще всех», — медленно проговорил я. — Вот видишь, — кивнул Геллерт, — ты все понимаешь… Альбус был моей семьей, и ради него я решил утопить в крови половину мира, лишь бы только он, этот мир, продолжил существовать. «Ради общего блага» — это слова Альбуса, не мои… Когда я произносил их в публичных речах, когда вырезал над воротами своего замка — я кричал ему: «Это ради тебя»! Но он этого так и не понял. Считал меня то ли лицемером, то ли шутником… Я покачал головой: — А нормально поговорить нельзя было? Ну там, объясниться в чувствах, спланировать совместное будущее… — А ты — мог «нормально поговорить» со своей Эванс? — невесело хмыкнул старик. — Вот то-то и оно… Это сейчас, с высоты своего опыта, мы можем говорить о том, как следовало поступить когда-то. Но в тот момент… причины, по которым мы вели себя, как идиоты, казались нам чертовски значимыми, а препятствия — непреодолимыми. Я не боюсь признавать свои ошибки, Северус… Беда в том, что мне их уже не исправить. А вот у тебя еще есть шанс… — Конкретнее, Геллерт! — почти прорычал я, теряя терпение. Тот фыркнул: — Может, тебе еще и под диктовку, как в школе? Вспомни, с чего мы начали разговор! — С самок и детенышей?! — Именно с них, — выпрямился, подбоченившись, Гриндевальд. — Ты — чертов вампир, Северус, нечистокровный, ущербный, но все же — вампир! Для твоего вида клан, стая — нечто еще более значимое, чем даже для людей! Думаешь, мне не доложили, как ты уже много раз подставлялся, жертвуя собой ради тех, кого подсознательно принял в свою стаю? Вот поэтому, — он предупреждающе сверкнул глазами, уловив мою злость, — поэтому именно ТЫ, Северус, расшибешься в лепешку, но спасешь наш проклятый мир! У тебя больше причин, чем у кого-либо другого, и эти причины ты можешь перечислить поименно! В этом, пойми ты наконец, и состоит твоя главная сила! Постой-ка… Ах ты сука коварная! — Пытаешься мной манипулировать? — зашипел я, поднимаясь на ноги. Гриндевальд тоже вскочил, и в его голосе прорезалась совсем не старческая ярость: — Ну разумеется, ты, фиалка! Да ты же половину моих слов сейчас не понял! А мотаться сюда по сто раз за разъяснениями… Я, черт возьми, плавно подвожу тебя к мысли вытащить меня отсюда, чтобы мы могли помочь друг другу! — Ты же тут распространялся, что Нурменгард для тебя — не тюрьма! Узник театрально схватился за голову: — Господи, за что Ты послал мне такого идиота?.. Северус, неужто я так растрогал тебя своей печальной философией проигравшего, что ты перестал воспринимать меня всерьез?! Если бы действительно мог — я давно бы сам снял эти кандалы! — Ну и зачем мне помощник, который с жалким двимеритом справиться не способен? — Думаешь, мне доставляет большое удовольствие делиться вековой мудростью и знаниями с юнцом, наломавшим столько дров, что помочь ему может только отставной Темный Лорд?! Но я готов пойти на это, чтобы уберечь мир от твоей глупости! — До сих пор без тебя справлялся! — Так почему ты все еще орешь на старика, вместо того чтоб уйти и справляться дальше? А я тебе скажу! Мир катится в бездну, ты понятия не имеешь, что с этим делать, и нуждаешься в ком-то, кто поможет найти путь спасения — для тебя и твоей девочки, которую ты думаешь, что спрятал… — Ах ты мра… — Что, понял теперь? Ты всерьез рассчитывал, что сможешь диктовать свои условия Альбусу и Церкви? Уж поверь, когда им надоест твоя возня — они тебя попросту раздавят! Если только я, отвоевавший с ними двадцать с лишним лет, не помогу тебе, причем — по идейным соображениям! — Ну так давай! — в бешенстве рыкнул я… И расхерачил его двимеритовые кандалы одним ударом. … — Himmellherrgottsakramenthallelujamileckstamarsch! *